Надежда Семенова - Победа для Александры

Женщины у себя на третьем этаже недоуменно переглянулись.

— У него сахарный диабет, — пояснила Мариетта.

Хлопнула пробка, ликующие мужчины беззвучно чокнулись, женщины застучали в стекла. Наступила торжественная тишина, после которой мужчины выпили, глядя в далекие глаза любимых.

Саша смотрела на веселого Габриэля и думала, что мужчины навсегда остаются мальчишками. Габриэль приподнял пустую бутылку за горло, прикрыл ее ладонью и отрицательно помотал головой.

— Это он о чем? — бдительно поинтересовалась хмурая соседка.

— Говорит, что больше не будет пить.

— Да ну! — недоверчиво протянула женщина.

— Не будет, я знаю, — спокойно ответила Саша.

…Разговоры о пьянстве возникли не сразу. Не было повода. Габриэль не был трезвенником, но за все время Саша ни разу не видела его по-настоящему пьяным, не контролирующим себя, с заплетающимся языком или хотя бы сильно навеселе. Он никогда не отказывался от первой рюмки, но после нее не пил вообще. Сколько бы ни продолжалось веселье, выступление или просто вечеринка.

— Ты раньше пил? — однажды поинтересовалась Саша.

Габриэль вдруг замолчал, взгляд его скользнул мимо и погрузился в неведомую глубину. Саша похолодела. Она не очень верила в исцеление бывших алкоголиков. Жизнь с отцом, а особенно несчастье с матерью уверило ее в обратном. Очень редко, в самые плохие моменты Саше снилось мертвецки пьяное, почти безумное мамино лицо. В этом сне Саша запутывалась прочно, как в крепком стальном капкане. Чудовищная боль раздирала сердце, прожигала мозг. Немая холодная и почему-то всегда босая, она стояла перед кроватью, на которой то ли спала, то ли умирала мать, и чувствовала только одно. Смерть рядом. И теперь, наткнувшись на безжизненный темный взгляд Габриэля, Саша по-настоящему испугалась. Пристрастие к спиртному могло стать единственной причиной, способной поколебать ее решимость быть вместе.

Даже если бы заговорил манекен, его голос показался бы Саше более человеческим. Слова вылетали сухими, как пепел от жженых листьев. В воздухе словно запахло гарью, от нее горько запершило в горле, на глаза навернулись слезы.

— Мой отец был алкоголик… Когда умер, мне было двенадцать лет. Он был такой веселый, танцевал, шутил. В тот вечер мама плакала, а он говорил, что все будет хорошо… Знаешь, — Габриэль взглянул на Сашу сухими горящими глазами, словно присыпанными солью невыплаканных слез, — я никому не рассказывал… Когда он упал, я видел его глаза. Долго… — Он безнадежно взмахнул рукой. Краткий горький жест оживил в Сашиной памяти неизвестно когда виденную картину.

На помойке умирал голубь. Он сидел нахохлившись, превратившись в плотный мешочек перьев, вобрав голову в плечи и медленно моргая обведенными яркими оранжевыми кругами глазами. В его неподвижности было что-то противоестественное. Рядом с ним, всего в паре метров, остановилась грязная дворняга с лохматыми боками. Она громко дышала и облизывалась, с неописуемым вожделением поглядывая на поданный обед. Голубь устало поднял веки, из неподвижной груди вырвался тихий стонущий звук. Собака недоверчиво шевельнула оборванным ухом и осторожно принюхалась. Она вытягивала шею, усиленно шевеля темными влажными ноздрями.

Голубь тихонечко охнул и обессиленно прикрыл глаза. Собака недовольно заворчала и сделала крошечный шажок. Голубь распахнул глаза, астматически кхекнул, но не смог шевельнуться. На собачьей морде прорисовалась неожиданная обида. Голубь вел себя непредсказуемо, и это внушало опасение. Собака досадливо куснула себя за плечо и, громко вздохнув, улеглась на асфальт, положив на лапы недоумевающую морду. Опасная близость никак не повлияла на поведение птицы. Так продолжалось некоторое время. Голубь сидел не шелохнувшись, а псина, выжидая, лежала рядом.

Прошло не меньше десяти минут. Раздался странный кашляющий звук, голубь суматошно распахнул глаза, по телу его пробежала краткая огненная конвульсия. Птица распахнула крылья, замахала, и на миг собаке показалось даже, что добыча вот-вот ускользнет. Псина вскочила, сморщила нос, оскалилась и хрипло залаяла. Голубь присел, сделал несколько отчаянных судорожных движений плечами, завертелся по кругу, напоминая пожилую цыганку, решившую тряхнуть стариной. Птица мучительно вытянула шею, раскрыла клюв. Напряглись, почти вылезли наружу темные бусинки глаз. Собака с лаем прыгала вокруг некстати ожившего голубя, но броситься на него отчего-то не решалась. Голубь возбужденно переступил с одной красной лапки на другую, подпрыгнул на месте, забил крыльями — все сильнее, сильнее — и оторвался от земли… Собака выпучила глаза, присела на задние лапы и захлебнулась возмущенным лаем.