Надежда Семенова - Победа для Александры

— Это было давно.

— Очень давно, — убежденно подхватил он.

— Слишком давно, — со значением сказала она.

— Не для меня, — ответил Габриэль.

Саша выдохнула и промолчала. «Разве можно ему верить?» — с тоской думала она, сжимая под столом вспотевшие ладони. Надо было немедленно сказать, что она замужем. «Что я другому отдана и буду век ему верна…» Ай да Пушкин, ай да сукин сын!

— Ты стала совсем беленькая, — задумчиво произнес Габриэль, улыбнулся, нежно, одними глазами, и грустно добавил: — Как больной цветок.

— Цветок? — растерянно переспросила Саша. — Какой цветок?

Габриэль задумался, пошевелил губами:

— Лилий. Ты — как белый лилий.

— Лилия, — машинально поправила она.

— Ты улыбаешься, — сказал он довольным голосом.

— Разве? — удивилась она.

— Твоя улыбка не изменилась… и характер тоже. Ты — вредная, — усмешливо заключил Габриэль.

Он смотрел на Сашу с глубокой нежностью и в этот момент выглядел гораздо старше. Габриэль протянул над столом руку, и показалось, что он хочет погладить ее по голове. Саша прикрыла глаза. Она ждала прикосновения и не понимала, чего в этом ожидании больше. Сопротивления или надежды.

Раздался негромкий голос, Саша почувствовала легкое, едва ощутимое прикосновение к руке.

— Я думаю, ты хочешь кушать, — сказал непостижимый африканец и… пододвинул к ней горшочек с солянкой.

Саша ошарашенно заглянула в гостеприимный керамический зев. Оттуда густо несло упаренной капустой, помидорной поджаркой, а на поверхности супа переливались оранжевые кружки жира. Солянка выглядела до того аппетитной, что Саша и впрямь почувствовала прилив голода.

Объявлять о своем согласии во всеуслышание не пришлось. Габриэль чутко уловил перемену в настроении и галантным движением подал даме своего пылкого южного сердца алюминиевую столовскую ложку.

«Не сегодня», — думала Саша, просыпаясь.

«Не сейчас», — говорила она, отворяя дверь. На пороге стоял Габриэль, свежий, едва уловимо пахнущий парфюмом. Они вместе ездили на занятия, обедали, сидели в читалке. В хорошую погоду пешком шли до общежития. Дорога занимала не меньше двух часов. Чистенькая Фурштатская с разноцветными флагами посольств. Литейный с дребезжащими трамваями.

Шум города сливался со стуком сердец. Никогда прежде Саша не чувствовала себя так спокойно. На улице Пестеля находилось кафе «Шоколадница». Габриэль поливал горячим шоколадом белоснежный пломбир и лукаво посмеивался: «Похоже на нас». Саша невольно заражалась его весельем, умением находить смешные стороны в самых простых вещах. Улицы, дома, каждый кусочек тротуара, пройденный вместе, становились близкими и понятными.

Горбатый Пантелеймоновский мост через Фонтанку. Ворона, важно усевшаяся на золоченое кольцо, в котором некогда восседал гордый двуглавый имперский орел. Облетевший Летний сад, полупрозрачный и до странности маленький. С одного края легко просматривалась дорога, шумели машины, уныло пустело Марсово поле. Было удивительно думать, что летом тенистые аллеи дарили горожанам покой и уединенность. Выкрашенные в зеленую краску ящики укрывали прекрасные, местами облупившиеся тела скульптур и походили на грубо сколоченные гробы.

Саша и Габриэль шагали по набережной вдоль безмятежной Невы, любовались шпилем Петропавловской крепости, пронзающим небо ликующим перстом, подолгу стояли на Дворцовом мосту, глядя в темную воду. Река настойчиво облизывала опоры, образовывая завихрения, и временами казалось, что они находятся на громадном корабле, несущемся вдаль. Впереди багровели Ростральные колонны, желчно зеленел небольшой купол Кунсткамеры. Родной Васильевский остров с замызганными линиями, обшарпанными углами домов, темными парадными и дворам и — колодцами.

Они шли, едва соприкасаясь плечами. Он и она. Черный и белая. Влюбленный Отелло и прохладная Дездемона. Почти одного роста и общего телосложения — хрупкого и сильного одновременно. Как две согласные гибкие лозы, они одновременно поворачивали головы, вместе смеялись и вместе грустили. Долгая прогулка домой, в которой они были не просто попутчики, они были вместе. Они смотрели вокруг и видели лишь свое отражение. Мир был лучист и ясен, покоен и тих, даже если на улице моросил серый дождь. Они смотрели вокруг, а город смотрел на них.

Большой город, величественный Петербург видел много, может, даже слишком много влюбленных пар. Они проносились по улицам в сверкающих автомобилях, на лицах блистали улыбки, на пальцах — драгоценности. Шли пешком, сплетались в жарких объятиях, томились на скамейках и целовались под шум фонтанов. И город радовался, молодел, изгибая в улыбке твердые гранитные губы.