Кен Шэйкин - Соблазн

Червяк зевает. Ничто не может утомить его больше, чем разговор о любви или о героине. Но развлечение заключается в том, чтобы не обращать на это внимания.

— Я не могу думать ни о чем, кроме того, что моя роковая привязанность к этому мужчине — это его роковая привязанность ко мне. Что он может найти в женщине своего возраста?

Червяк с ехидцей смотрит на нее:

— Некоторые мужчины любят дряблых старых сук.

Она воспринимает это как комплимент, польщенная предположением, что предмет ее любви любит ее такой, какая она есть.

— На телевидении все немолодые мужики имеют у плеча молоденькую пустышку.

— На телевидении они трахаются без всяких гениталий. Донни и Мэри поют песни любви. Люди вроде меня описаны и вычеркнуты. Убиты прежде, чем принесут реальную пользу. Спроси себя: кто захочет трахнуть подобных мне?

— Другие червяки?

— Ты удивишься, узнав, что происходит за закрытыми дверями. Я потрясен тем, чего только женщины не могут сделать ради любви. Это та область, где я могу быть полезным. Мне нравится, когда меня бьют. Несомненно, там всегда есть наличные. Деньги, наркотики. Некий роковой недостаток имеется даже у самой совершенной пары. Донни и Мэри, к примеру.

— Осмонды?

— Могут существовать два человека, самые совершенные друг для друга. Безумно влюбленные, бесконечно поющие об этом, преданные, одинаково мыслящие, почти идентичные во взглядах на мир. Если бы только они не были детьми одних родителей, их любовь могла бы выдержать испытание. Их музыка может.

— Ты поистине развращенный индивидуалист.

— Возможно. Но по крайней мере, я не романтичный мудак, у которого в среднем возрасте начинается кризис по причине щенячьей любви. По крайней мере, я не дурачу себя всякий раз, когда смотрюсь в зеркало. По крайней мере, мне нет необходимости пудрить свой нос только затем, чтобы вставить кое-что в задницу другой задницы. По крайней мере, я получаю удовлетворение, когда это делаю. — Змея снова стала ядовитой. — Я имею то, что хочу. Потому что знаю, что хочу.

— Я полагаю, что все продается. Даже дерьмо из источника.

— Я не ем дерьмо, милашка.

— Ты пьешь его?

— Я знаю, что хотят мужчины. И я даю им это.

— И что они хотят от таких, как ты?

Он успокаивается, играя своим языком.

— Я навожу мосты через расовое деление.

— Я знаю, что ты был болен. И не могу понять, почему тебя интересуют социальные проблемы.

— Меня они не интересуют. И я не совсем расово корректен. Но я не из тех белых, которые наживаются на арендной плате в нищих кварталах, но ничего не хотят делать для негров, кроме как держать их в качестве прислуги. Я хочу обслуживать негров. Я наживаюсь на разнообразии и его поверженном кузене — расизме. Понимаешь, милашка, есть много черных и коричневых мужчин, которые не чувствуют себя счастливыми от своего унизительного положения в мире белых. Именно им я могу принести пользу. Я заставляю их чувствовать свое превосходство. Я совершенно счастлив своим унизительным положением в мире черных.

— Ты действительно развращенный человек, — заметила Барбара. — И изобретательный также.

— Это для меня единственный способ трахнуться. У меня нет сисек, милашка. Даже таких старых и обвисших, как твои.

— Только узловатые колени и стоящий пенис.

— Динг-донг, — выпевает он. С намеком, потому что звонят в дверь.

— Ты кого-то ждешь?

— Смерть.

Червяк затягивает пояс купального халата респектабельным жестом из репертуара наркомана, проводящего весь день в постели. Как будто подтверждая свою точку зрения, что для каждого найдется кто-то, он возвращается в гостиную в сопровождении мужчины. Очень привлекательного мужчины. Барбара потрясена больше, чем когда-либо.

— О, беби, что ты здесь делаешь? Как приятно тебя уви-и-и-идеть.

Дивальдо пресмыкается перед ней точно так же, как делает всякий раз, когда они встречаются. В эти дни они, похоже, встречаются везде. В баре, на улице, в бакалее, у банкомата, а теперь и у Червяка. Какого черта он здесь делает?

— Только не говори мне, что ты поешь, — удивилась Барбара вслух.

— Он помогает мне с водопроводом, — вмешивается Червяк.

Это мужчина со множеством талантов — все, что она может сказать, с ужасом воображая, что это может значить.

Гадюка быстро высовывает ядовитый язык в ее сторону.

Дивальдо реабилитирует себя, отправляясь в ванную комнату, определенно чинить водопровод. Барбара остается наедине с Червяком, с негодованием глядя на него.