Анна Смолякова - Прощальное эхо

Меланхолично прозвенел второй звонок. Она еще раз смочила кончики пальцев, побарабанила ими по разгоряченным щекам и, поправив на шее ожерелье из розового кварца, вышла из туалета. Песня про леди Гамильтон больше не шла на ум. Оксана шагала мимо висящих на стене портретов актеров и думала о том, что она, как шарик в лунке, катается с детства в уготовленной для нее ячейке и будет кататься там до самого конца. Андрей будет приезжать с работы на троллейбусе, вешать на плечики пальто, купленное на ближайшем оптовом рынке, а она, стоя у зеркала, прикладывать к вырезу ненавистного платья цвета фуксии то пеструю шелковую косыночку, то кварцевые бусы. Кстати, нужно выбрать наряд для завтрашнего похода в ближайшую забегаловку, гордо именующуюся рестораном!.. Ее шарик никогда не выкатится из этой лунки, а откуда-то сверху на нее будут взирать с участием и сочувствием широкоскулая Нелька Усачева, кудрявенькая Оля Зарайская, вышедшая замуж за выдающегося скрипача, гастролирующего по всему миру, и, наконец, милая и безупречно элегантная будущая супруга Томаса Клертона. Ведь когда-нибудь он женится? Конечно, женится! И опять какая-то женщина вытащит предназначенный Оксане счастливый билет. Какая-нибудь скромная англичаночка вместо нее будет распивать в шикарном загородном коттедже традиционный пятичасовой чай и вкушать утреннюю овсянку… Она усмехнулась и прикусила нижнюю губу, чтобы не расплакаться. Билетерша у входа, уже готовящаяся закрыть двери в зал, посмотрела на нее крайне неодобрительно. Наверное, в любой другой день Оксана просто бы сделала вид, что ничего не заметила, но сегодня она была слишком несчастной, чтобы что-то кому-то прощать. Она резко остановилась и взглядом, полным тяжелого презрения, смерила вмиг оробевшую женщину с ног до головы. Билетерша стала первым человеком, возненавидевшим ее за сегодняшний день. Впрочем, почему первым? Вторым! Наверняка Нелька ей не простила ее мифического, несбыточного счастья…

В буфете не было уже никого, кроме самой буфетчицы, стремительно собирающей на подносы грязную посуду, и Андрея, сидевшего за столиком с двумя бокалами фанты и бутербродами. Выглядел он крайне нелепо, грустный и похожий на красивую, обиженную птицу. Да еще свет от люстры падал прямо на плечо его пиджака, и Оксана вдруг с удивлением заметила, что из серой в светлую полосочку шерстяной ткани кое-где выбиваются ужасные синие нитки.

— Ты где так долго? — спросил Андрей несколько обиженно. — Я уже собирался идти тебя искать. Сижу здесь как дурак…

— Однокурсницу встретила, она теперь жена какого-то то ли посла, то ли дипломата. — Оксана села за столик и пододвинула к себе бокал с бывшей фантой, теперь, лишенной газа, превратившейся в сладкий апельсиновый сиропчик. — И знаешь, я, не знаю зачем, соврала, что ты у меня — ведущий хирург частной клиники пластической хирургии…

Оксана разжала пальцы, сжимающие стакан, так осторожно, словно держала чеку гранаты. Она пристально смотрела на Потемкина и ждала. Ждала, не решаясь вздохнуть или даже моргнуть, чтобы он не заметил.

— Ну ты даешь! — Андрей смешно наморщил нос. — Почему именно пластической хирургии? Для этого же нужна совершенно конкретная специализация. Или тебе так солиднее показалось?.. Бедная, бедная Оксанка! Ну никак ты не можешь поверить, что у нас совсем скоро все будет хорошо. Я это чувствую, понимаешь?..

Его синие глаза были безмятежно-чистыми. «Ты чувствуешь?! — подумала она с неожиданной злостью. — Чувствуешь! Как ворона приближение дождя!.. Не чувствовать надо, а дело делать. Господи, сколько сейчас еще денег угрохается на ребенка!.. Вот возьму и сделаю аборт назло тебе. Может быть, хоть тогда начнешь чесаться?»

— Ну что, будешь есть? — Потемкин показал глазами на бутерброд. Оксана брезгливо поджала губы: осетрина на подсохшем кусочке хлеба имела совсем не аппетитный вид. Он снова коротко рассмеялся. — А что, сама виновата! За то время, что ты болтала с подружкой, любое блюдо превратится в нетоварное. И вообще, мне кажется, твой распрекрасный англичанин, с которым ты уже почти неделю носишься по городу, не простил бы подобной непунктуальности.

— Простил — не простил, какая разница? — она пожала плечами, и снова ей почудилась мягкая, влажная ладонь, поддерживающая ее бережно и заботливо…

— Я уезжаю через три дня, — сказал Том неожиданно грустно, вроде бы даже не ей, не себе, а кому-то невидимому, слушающему их разговор. — Все хорошее заканчивается очень быстро. Да?