Анна Смолякова - Прощальное эхо

— Наташка, Наташка! — обеспокоенно шептала Жанна в самое ухо. От ее дыхания становилось щекотно. — Ты что, в самом деле, так распереживалась? Корвалолчику накапать, а?.. Ну что ты, в самом деле? Это же несерьезно. Ну кто он тебе? Так, прекрасный принц из сказки…

Наташа обернулась. Вздохнуть наконец удалось, и стало немного полегче. Лицо Жанны приблизилось вплотную, и от этого ноздри ее вздернутого носика выглядели огромными, как блюдца.

— Я говорю, не переживай так!.. Это Пашка, дурак, тебя расстроил. Мы собирались как-нибудь помягче сказать. И вообще, иди-ка в сестринскую, все равно ты сейчас уколы делать не сможешь, а я подойду минут через десять… Только сиди тихо, ладно?

Наташка покорно повернулась и пошла в сестринскую. Она совершенно ясно осознавала происходящее и удивлялась, что производит впечатление сломленной горем и даже впавшей в безумие. Что имела в виду Жанна, когда попросила сидеть тихо? Наверное, она испугалась, что ей придет в голову забраться в сейф с лекарствами и заглотнуть лошадиную дозу чего-нибудь из группы А. Смешно… Разве из кинотеатра со скучным фильмом уходят, громко хлопнув дверью? Кому и что доказывать? Билетерше, зрителям? Все равно ни сценариста, ни режиссера в зале нет. Из кинотеатра уходят тихонько и незаметно, стараясь не привлекать к себе внимания. А еще кино может кончиться само по себе. Наверное, так и должно быть: рано или поздно фильмы кончаются, и ничего не нужно делать…

Она уселась на кушетку, покрытую простыней да еще сверху затянутую полиэтиленом, попробовала читать задом наперед название плаката о СПИДе. Не получилось, и сразу же стало скучно. Скучным казалось все, кроме Андрея, а о нем думать было нельзя: там, на запретной территории, зияла страшная пропасть.

Жанна пришла, как обещала, минут через десять. Сигаретами от нее больше не пахло, зато пахло жвачкой «Орбит». Видимо, прежде чем приступить к уколам, она решила зажевать табачный аромат. Закрывшись на защелку, Жанна присела рядом с Наташей.

— Ну как ты? Успокоилась немножко? — спросила она голосом заботливой матушки. — Давай поговорим спокойно.

Наташе было странно и даже смешно слушать эти глупые, никчемные фразы. О чем говорить спокойно? Как будто это Жанна собирается выходить замуж за Андрея. Она что, в силах что-то изменить? Что вообще может измениться от разговоров? Или она, словно Кашпировский, силой внушения заставит ее разлюбить Потемкина? Или расскажет о нем что-то такое, что затошнит от отвращения и в висках запульсирует спасительная мысль: как хорошо, что не я его жена?

— Мы правда не думали, что у тебя это так серьезно, — теперь Жанна говорила голосом делегата от целого коллектива. — Поверь мне, Наташка, мужиков у тебя в жизни еще будет ой-ой-ой…

— Да, будут, — послушно согласилась Наташа, с трудом разлепив губы. — И я буду так же счастлива, как вы. Только я не хочу других, и пятиминутных развлечений под душем тоже не хочу. Отстаньте вы все от меня, ладно?

— Ты еще глупая и молодая, поэтому тебе кажется, что мир рухнул, хотя, в сущности, ничего не произошло. Вы ведь с ним и десятка слов друг другу не сказали, он и не знает тебя совсем… Что, он тебя с ребенком бросил, беременную или, может, девственности лишил?.. Смотри на него гордо, весело и независимо, и нечего устраивать шекспировскую трагедию.

Жанна была образованная, а главное, стремилась к дальнейшему самообразованию, поэтому она могла свободно оперировать такими понятиями, как «шекспировская трагедия», «толстовское всепрощение» и «мопассановское шлюшество», чем обычно несказанно смешила Олесю.

— Не надо меня уговаривать. — Наташа поправила челку. — Я не впаду в депрессию и не выпрыгну с балкона. Все нормально. Только у вас теперь не будет поводов для веселья.

— Да перестань ты, пожалуйста, — Жанна пожелтевшим от курения ногтем на указательном пальце правой руки брезгливо смахнула с халата какую-то черную мошку. — Мы же просто шутили. А сегодня, если хочешь знать, так Олеся тебя больше всех пожалела… Просто завотделением просил Потемкина перенести отгулы на какие-нибудь другие дни, а он начал объяснять, что не может, что у его невесты день рождения. И вообще, не хочет ее обижать, потому что у них регистрация через три недели… Тут все, кто слышал, бросились его поздравлять. Он так засмущался, как красна девица, покраснел…

Жанна продолжала говорить, а Наташка представляла себе смущенного и покрасневшего Потемкина. Она так ясно видела любимую горбинку на его носу, краснеющую в первую очередь, губы, в полуулыбке опустившие куда-то вниз свои уголки, и ровно подстриженные черные волосы на висках, виднеющиеся из-под медицинского колпака. Наверняка он не знал, куда девать руки, неловко переступал с ноги на ногу, а в конце концов радостно рассмеялся вместе со всеми, уже не обороняясь, а счастливо принимая шутки по поводу того, что его «охомутали», «заарканили» и «обженили». Даже хорошо, что ее не было в этой развеселой компании. Она бы, наверное, не смогла шутить. Интересно, а что бы подумал Андрей, глядя на ее мрачное лицо? Что она дебилка с замедленной реакцией, что она завистница, или что у нее плохое настроение? Он мог подумать все, что угодно, потому что ничего о ней не знает. «А он ведь действительно ничего обо мне не знает! — с каким-то даже ужасом подумала Наташа, чувствуя, что опять перехватывает дыхание. — Ровным счетом ничегошеньки. Ну считает, что я неплохая операционная сестра, правда, с пошаливающими нервишками, ну видел, как я выносила судно вместо санитарки, ну наблюдал в течение пяти секунд мои ужасные белые трусы. И все. Все!.. Работая рядом, мы почти не общались. Да нет, почему мы? Это я умудрилась не общаться с ним, хотя много раз предоставлялась возможность просто поговорить… Разве можно полюбить человека, да хотя бы проникнуться к нему симпатией, ни разу не перекинувшись с ним словом хотя бы о погоде?»