Анна Смолякова - Прощальное эхо

На работу утром она отправилась с твердой решимостью забыть про всю эту любовную чепуху, работать и работать, а в Андрее Станиславовиче видеть только доброго знакомого. Ей грезилось, что она сможет стать холодной, неприступной и отстраненной. Для поддержания нового имиджа Наташка вместо привычной и удобной косички-«колоска» сделала сегодня аккуратный, заколотый шпильками, валик.

Необычное оживление в отделении она заметила не сразу. Успевшая переодеться из своей канареечной кофты с металлической «молнией» в простую блузку и белый халат, Наташа вышла из сестринской, когда к ней подошел веселый анестезиолог.

— Ну что, красавица Наталья, слезы будем лить или, может быть, найдем себе новый объект для любви? — спросил он без предисловий.

— В каком смысле? — она нервно затеребила пальцами аккуратно простроченный край воротника.

— В прямом, — уточнил анестезиолог. — Давай с тобой дружить!

Анестезиологу было около тридцати пяти, он был круглый, добродушный и считал себя непревзойденным юмористом. Сейчас его маленькие глазки смеялись вместе с колышущимся под стерильным комбинезоном животом. Он, как всегда, был уверен, что говорит очень смешные вещи. Наташка вдруг поняла, что же так резануло по ушам в самой первой его фразе: конечно же, это «найдешь себе новый объект для воздыханий»! Значит, не только девчонки, но уже все отделение знает про ее любовь к Потемкину. Оказывается, это вовсе не любовь, а воздыхание, как у поклонниц группы «Иванушки Интернешнл». И выглядит так же глупо и унизительно. Но, Господи, за что, почему с ней поступают так жестоко? Почему смеются, как над каким-то уродцем? Потому ли, что она уже вышла из возраста детей, которых принято жалеть, и не вошла еще в возраст молодых, здоровых, активно трахающихся женщин? Потому что она болтается где-то в невесомости со своими глупыми мечтами и надеждами, но зато без постоянной московской прописки?

Из ниоткуда возник цокот каблуков. Наташа обернулась. От поста к ним торопливо шла хорошенькая Жанна. Глаза ее, гневные и испуганные, были обращены на анестезиолога. Наверное, она слышала весь их краткий разговор. Сейчас она с решительным видом привычно крутила пальцем у виска, и жест этот явно предназначался не Наташе.

— Ты что, совсем с дуба рухнул? — громким шепотом осведомлялась она, не прекращая движения.

— А что? — оправдывался анестезиолог. — Вы же сами говорили, что все это так, шутки.

— Иди отсюда, — скомандовала Жанна. На Наташу пахнуло от нее дезодорантом «Дюна» и тошнотворно сигаретами. Она почувствовала, что ее пришли защищать, как безмозглого лосенка, решившего поиграть с волком.

— Ну ладно, ухожу, ухожу, ухожу, — анестезиолог пожал плечами и развернулся. Из палаты напротив выполз больной в полосатой пижаме и направился в туалет. Теперь он был между ней и анестезиологом, и почему-то казалось, что именно из-за него она не узнает какой-то страшной тайны. Вот сейчас он широко распахнет дверь в полкоридора, и для нее закроется последняя возможность все понять.

— Паша, — отчаянно вскрикнула Наташка, впервые назвав анестезиолога по имени, — а что случилось-то?

Он обернулся. То ли выражение лица у нее было достаточно спокойное и безмятежное, то ли он сам со своими бесконечными потугами к юмору утратил ощущение реальности. Во всяком случае, сделав брови «домиком», он совершенно спокойно произнес:

— Потемкин твой наконец-то решил обжениться официально. Свадьба у него через три недели.

Жанна еще дергала ее за рукав халата, а Наташа уже чувствовала, что падает в глубокую, страшную пропасть и тоненькими Жанниными пальчиками удержать ее невозможно. Грудь сдавило так сильно и так больно, что казалось, ребра вот-вот выгнутся внутрь. Мир вокруг не изменился. Точно так же пахло омлетом из пищеблока и хлоркой из Дашиной каморки со швабрами, так же вещал разными голосами портативный телевизор из «блатной» двенадцатой палаты, так же подмигивала с потрескиванием и пощелкиванием люминесцентная лампа на потолке. Наташа вдруг поняла, что для нее больше нет места в этом мире. Точнее, место, возможно, и есть, но ей скучно здесь, как в кинотеатре на сеансе плохого фильма. Ей больше нечего здесь делать, потому что она не болеет за героев, не сопереживает им. И ей совершенно все равно, успешно ли вырежут язву из «десятой», выйдет ли Жанна замуж за недавно появившегося на ее горизонте «нового русского», вернут ли ее в операционную бригаду… Все равно, потому что Андрей женится. Она и сама не могла понять, почему на нее так ошеломляюще подействовало это известие. Он все равно был несвободен, он был с Оксаной, и рано или поздно этим должно было кончиться. Да и на что, собственно, она рассчитывала? Что он променяет красавицу блондинку на нее, худую, крашеную, почти плоскогрудую? Наташа стояла посреди коридора, пытаясь набрать в легкие воздух, и мечтала только о том, чтобы Жанна наконец оставила в покое рукав ее халата.