Юлия Снегова - Карнавал страсти

Женя потянулась к бокалу белого вина, сделала три глотка, ощутила на языке терпкий виноградный вкус.

— Позвольте пригласить вас на танец, — сказал кто-то по-английски с легким греческим акцентом.

Женя подняла голову и увидела мужчину лет сорока пяти. Он наклонил к ней свое узкое загорелое лицо, обрамленное светлыми вьющимися волосами. У мужчины были аккуратно подстриженные усы и небольшая светлая бородка.

«А почему бы и нет?» — подумала Женя и с улыбкой поднялась.

Ее кавалер был одет в белые свободные брюки из плотной ткани и белую легкую рубашку с короткими рукавами. Женя протянула ему руку, мужчина обнял ее сильными загорелыми руками, и они закружились в танце.

Женя не танцевала уже очень давно, хотя когда-то безумно любила это занятие. Раньше, стоило ей услышать ритмическую музыку, как у Жени от желания танцевать начинали болеть мышцы. Когда-то, в студенческие годы, она не пропускала ни одной дискотеки, ни одной вечеринки. Она слыла самой неутомимой танцовщицей, могла проплясать всю ночь напролет, и казалось, что с каждым новым танцем сил у нее становится все больше и больше.

А потом все как-то прекратилось само собой. Беременность, маленький ребенок и работа, работа… А сейчас ее тело медленно вспоминало забытые движения. Женя пожалела свое тело за то, что так долго лишала его радости танца. Она так была поглощена нахлынувшими на нее ощущениями, что даже не познакомилась со своим кавалером. А он тоже ни о чем не спрашивал у нее.

Когда танец закончился, мужчина галантно проводил ее до столика. И только Женя успела жадно глотнуть вина, как музыка заиграла вновь. И вновь она была приглашена на танец, почувствовала на своей талии тепло сильных мужских рук и вкус музыки — терпкий и пьянящий, как вино.

Женя протанцевала весь вечер и все с тем же мужчиной. Она так и не спросила, кто он, как его зовут и из какой страны он приехал. Все это было совершенно неважно в сравнении с волшебством танца. Женя чувствовала, что она стремительно выздоравливает, приходит в себя. После второго танца она заново увидела звезды, после третьего — услышала шепот волн, потом почувствовала, что музыка искрится у нее в крови, как пузырьки газа в шампанском. А еще через некоторое время Женя с изумлением и счастьем поняла, что улыбается. Вернее, ей напомнил об этом ее партнер. Собственно, это были его первые слова после приглашения на танец.

— Какая у вас чудесная улыбка, — негромко произнес он, и Женя смутилась, как юная девушка. Уже давно все, кто хвалил ее улыбку, имели в виду только шикарные зубы. — Может быть, посидим у воды? — предложил мужчина. — Рядом с вами я чувствую себя пожилым и никудышным танцором.

Женя весело рассмеялась.

Около самой воды они нашли два шезлонга, забытые уборщиками пляжа. Женя с наслаждением скинула туфли и вытянула стройные загорелые ноги. Она чувствовала, что нравится своему спутнику, и ей это было очень приятно. Сначала он назвался Джорджем, но, когда узнал, что Женя из России, тут же, к ее изумлению, перешел на очень приличный русский язык. Джордж рассказал Жене удивительную историю своей жизни. Начал он интригующе:

— Я плод любви и ненависти двух систем, капитализма и коммунизма.

Женя опять рассмеялась.

— Это как? — спросила она.

— Мой отец был греческим коммунистом, а мама — дочерью очень крупного американского бизнесмена, тоже, впрочем, греческого происхождения. Я знаю, вы подумали, что я внук Онассиса, — со смехом добавил он, — но это не так. Мой дед сколотил себе состояние на отходах. Он владел сетью мусороперерабатывающих заводов. А еще у него была фабрика, где делали пакеты для мусора. Собственно, эту великую вещь и изобрел мой дедушка. Он совершенно серьезно считал, что человечество должно воздвигнуть ему памятник. Он был маленького роста с крючковатым носом, этакий Наполеон мусорных баталий с пластиковым пакетом для отходов вместо треуголки.

Когда моей маме исполнилось двадцать лет, дед отправил ее в Грецию, чтобы она познакомилась с исторической родиной. А она, вместо того чтобы осматривать Парфенон, попала в кружок молодых лоботрясов, увлекающихся идеями Карла Маркса. Среди них оказался мой отец, молодой и пламенный коммунист, который в свободное от политической борьбы время учился в Высшей технической школе на геолога. У мамы с папой был стремительный роман, мама опомнилась, только вернувшись в Лос-Анджелес. Возможно, на этом все бы и закончилось, но тут вмешался я.