Тамара Перова - Желтый бриллиант

Из нижней тумбы, где в выдвижных корзинах размещались кастрюли, она достала большую миску и кастрюльку, литра на два. В миску до краев накачала воды из кулера и аккуратно, чтобы не расплескать воду, ползком подвинула миску к месту кормления Чипсика. Из красивой керамической собачей банки высыпала в другую мисочку остатки корма.

Обычно Николай Александрович покупал пакеты с кормом для собаки в большом гипермаркете для животных, по дороге с работы. Он очень любил Чипсика, хотя не считал его серьезной собакой. Каждое утро, в любую погоду, он гулял с песиком, терпеливо натягивал на него комбинезоны и ботиночки, возил на прививки. Татьяна Петровна все больше отмывала углы от проказ йорк-терьера, воспитанного по книгам, породистого по документам, но абсолютно бестолкового по жизни. Но любила это чудо природы нежно и преданно.

Устроив Чипсика, Татьяна Петровна поползла дальше, толкая перед собой кастрюлю с водой для себя. Ползти было легко. Пол, собранный из шведской паркетной доски, был гладкий, не скрипел. Кабинет Кольки был открыт, соломенный сундук — разодран, сейф — пуст.

В спальне она обнаружила шкафы с настежь открытыми дверцами. Пустые вешалки болтались на перекладинах. Ящики комода были выдвинуты до предела. Таня догадалась, что и там ничего не осталось, шкатулка с драгоценностями не была исключением. Дорогая французская косметика исчезла вместе с итальянскими небольшими блюдами-подставками в виде листьев водяной лилии. Комнату сына и внука не открывали. В большой комнате тоже не были. Видимо, очень спешили.

Татьяна Петровна доползла до дивана. Она очень устала и хотела спать. Кастрюлю с водой поставила около шкафчиков с бесценным фарфором. Сумела достать с нижней полки коллекционную чашку Императорских фарфоровых заводов Санкт-Петербурга. Это был ее самый любимый фарфор. Аккуратно вычерпывая воду, она выпила почти всю кастрюлю. Залезть на диван она не смогла. Тогда она стянула на пол все постельные принадлежности, даже мягкую перинку, которую она сама сконструировала из большого одеяла, наполненного лоцерилом, аналогом хлопка. После «той» операции на позвоночнике она могла спать только на достаточно мягком натуральном матрасе. Перинка мало помогла, спать на полу было жестко и неудобно. Но искать другие варианты бесполезно, Татьяна Петровна почти не могла шевелиться.

На журнальном столе горел слабый ночник. Таня лежала на боку, гематома на затылке не позволяла лечь на спину. Она размышляла. Она понимала, что теперь не сможет ходить, если вообще останется живой. Из раны на лбу сочилась кровь. Таня положила на лоб маленькую подушечку в белой, в оборочках по краям, наволочке, которую обычно подкладывала под шею. Наволочка постепенно краснела, лоцерил хорошо впитывал влагу.

Ее второй раз в жизни жестоко избили. Сначала — папа, которого Таня очень любила, потом — муж, которого она боготворила. Били практически одинаково, только отец тяжелым, как камень, кулаком, а муж — ногами в ботинках на толстой подошве. Ее не щадили. А говорят, две бомбы в одну воронку не падают!

Папа был собственник, «кулацкий сын», как он себя называл. Таня, его любимая собственность, — ослушалась, не подчинилась воле отца и была наказана. А Николай? Таня задавала себе вопрос: как, почему, Николай ее бросил. Обида за то, что она не так, как ему хотелось, отнеслась к его несправедливой, вопиюще нелогичной, оскорбительной отставке? Ведь она хотела его успокоить, поддержать. Но она не лгала, никогда, ни по какому поводу. Лучше горькая, правда, чем сладкая ложь! И он был такой же, за это они уважали друг друга — за правду в жизни, в мелочах, и в главном. Может быть, она была для Кольки всего лишь собственностью? Привычной, удобной, как старые домашние тапочки? Но тапочки рано или поздно рассыпаются в прах, их приходится менять на новые. А чтобы не было так жалко расставаться, тапочки становятся «виноватыми» тем, что износились, и их наказывают. Он избил ее, чтобы ему не было так больно расставаться.«А как больно мне, его это уже не касается! — думала Таня. — Он „отбил гол“, мяч полетел в другие ворота. Папа тоже „отбивал“ свою самую любимую игрушку — дочку Таню. А если не получилось, сломать, тогда уничтожить. Так сжигают за собой мосты, взрывают города проигравшие в войне».

Татьяна Петровна закрыла глаза. То ли она заснула, то ли — потеряла сознание.

Сколько времени она так пролежала, она не помнила. Иногда, она просыпалась, очень хотелось пить, рот пересох, язык распух. Но доползти до кастрюли с водой она не могла. Она вообще не могла пошевелиться.