Лада Лузина - Я - ведьма!

Это был самый счастливый день с момента ее рождения.

Потом началась каторга.

Вся ее жизнь стала казаться ей каторгой — бесконечной чередой бессмысленных обязательств, которые окружающие пытаются взвалить на ее плечи. Сотрудники вежливо интересовались ее самочувствием, замечая, что она ежедневно появляется в редакции с унылым лицом, с трудом сдерживает раздражение и всячески пытается увильнуть от заданий. Мира возненавидела срочные материалы «в номер». Они требовали, чтобы она немедленно куда-то бежала, расспрашивала, писала. Крали ее у себя самой. Она возненавидела журналистику и свои статьи, считая их выкидышами, даунами, способными прожить всего один день. Журналистика отражала переменчивые события реального мира, мешая ей сосредоточиться на своем, куда она рвалась всей душой.

Ее свежерожденный мир, по земле которого она сделала лишь два неуверенных шажка, звал своего творца, и этот зов заглушал в ее ушах все прочие звуки. Мир ждал, что она откроет в нем новые земли, населит его новыми героями и даст им имена и законы.

Она возненавидела продуктовые магазины, готовку и стирку. Динамила выходные, откладывая ритуальную генеральную уборку. Ее квартира — некогда любимый ею обетованный мирок их семьи — становилась все более бесхозной и нежилой. Меню Леонида сводилось к пельменям и чаю из пакетика. Мира перестала краситься, забывала мазать на ночь лицо кремом, тяготилась продумывать гардероб, ограничиваясь джинсами и свитером. Маленький континент ее тела больше не интересовал Мирину душу — она рвалась в другой мир, бесконечный, непознанный и прекрасный.

Периодически Мира испытывала разрушительное желание послать к черту всех, кто мешал ей навсегда поселиться там: работу, хозяйство, собственного супруга. Уволиться, развестись, оборвать все связи и унестись в неведомые дали.

ЭТО имело над ней наркотическую власть. В промежутках между писательством она ощущала мучительную ломку, все более болезненную с каждым днем. Она и впрямь напоминала себе наркомана, который постоянно пытается забиться в угол, подальше от всех, чтобы нюхнуть свой «новый мир». Но иногда в ее голове всплывала иная ассоциация.

Разве не то же испытывают монахи, вступившие на путь к Богу? Это почти осязаемое ощущение, как от твоей кожи постепенно отшелушиваются все наросты материальной жизни — мода, карьера, бытовые удобства, семья. Необходимые ценности социального «Я» вдруг оказываются ненужными и наносными.

Когда-то из любопытства она купила в Киевской лавре книжечку со списком грехов и с искренностью мирской твари поразилась тому, что для истинно верующих считается греховным даже такие невинные вещи, как гурманство, любовь к красивым вещам, забота о коже и волосах, смех и веселье.

Но сейчас она, словно по ступенькам, шла постулатами этой церковной книги и, когда внезапно поймала себя на желании остричь свои длинные волосы, дабы трудоемкий процесс ухода за ними не отвлекал ее от ТВОРЕНИЯ, впервые осознала причинно-следственную связь.

Все просто. Идя по лестнице вверх, ты с каждым шагом ощущаешь, насколько неважны эти суетные мелочи, как глупо тратить на них силы и время! Потому-то уход в монастырь и начинается с пострига!

Она безжалостно остригла тщательно лелеемый метр русых волос и безразлично пережила скандал с мужем, разразившийся по этому поводу. Мира понимала: если будет нужно, она принесет в жертву даже его. Работа в газете уже лежала на алтаре. Мира балансировала на грани увольнения. От решающего поступка ее удерживало только одно: осознание, насколько несопоставима ее глобальная готовность к жертве с мизерными результатами труда.

Несколько написанных ею рассказиков явно не могли претендовать на Нобелевскую премию. Когда, решившись наконец, она показала их редактору, тот лишь удивленно посмотрел на нее: «Мирочка, зачем вам ЭТО нужно? У вас прекрасные задатки. Если бы вы больше работали, то могли бы через несколько лет претендовать на «Журналиста года».

Но звание «Журналиста года» привлекало ее не больше, чем титул чемпиона мира по тяжелой атлетике. Да, ее произведения были коротенькими, сопливыми, чересчур женскими, с «картонными» характерами и диалогами. Но все равно ничто не могло сравниться с тем огромным, захватывающим счастьем, которое она испытывала, создавая их.

Пусть образы, рисуемые ею, напоминали кривобокий домик на детском рисунке — это не уменьшало ее безраздельной власти над своим миром. Ее герои делали лишь то, что она хотела, она одна была вправе даровать им любовь и боль, награду или раскаяние Она могла одевать своих героинь в баснословно дорогие платья, отправить их в Париж или на Канары, научить их летать и плавать под водой без скафандра, дать все и все отобрать.