Уинстон Грэхем - Фортуна-женщина. Барьеры

Сара выпрямилась и сжала ладонями края скамейки.

— По-моему, он порядочный человек.

— Он спрашивал о твоей роли в этой истории?

— О, да.

— Тебя что-нибудь покоробило?

Сара подняла на меня глаза, и ее лицо осветилось грустной улыбкой.

— Да нет, он был очень мил. Но мы чуть не поцапались.

— Как?!

— Знаешь, дорогой, если меня когда-нибудь будут судить за убийство, то мне вряд ли предстоит более суровый перекрестный допрос, чем тот, который я выдержала сегодня.

— Но что он сказал? О чем спрашивал?

— Нет, ты не думай, он был весьма любезен. Потом мне было даже смешно вспоминать все эти: ”Где вы были в ночь на четырнадцатое?” Сроду не воспринимала подобные вещи всерьез.

Разъяренный, я вскочил с места.

— Что он тебе сказал?

— Стоит ли пересказывать? Это же очевидно. Когда я впервые с тобой познакомилась? Каковы были в то время мои отношения с Трейси? Почему первый поджог не увенчался успехом и когда Трейси посвятил меня в свои намерения — спалить Ловис-Мейнор? Когда я рассказала об этом тебе? Как нам впервые пришла в голову мысль околпачить Трейси? А также…

— Боже милосердный! — вырвалось у меня.

— Как часто мы встречались в Лондоне без его ведома? На какую сумму Трейси застраховал свою жизнь? Зачем мне понадобилось создавать себе железное алиби в Йоркшире, если я не знала о планах Трейси и твоих? Неужели я всерьез рассчитываю на то, что кто-нибудь поверит, будто все четыре месяца после пожара мы с тобой не состояли в переписке? Что это нам вдруг взбрело в голову пожениться? Или нас вынудили обстоятельства? Сколько раз я чинила препятствия твоей встрече с ним? И так далее, и тому подобное — до тех пор, пока я окончательно не утратила способность здраво рассуждать.

Первое время я не находил слов. Потом сделал движение к Саре, но она встала и отвернулась.

— Я пришла домой выжатая, как лимон. Но потом, по зрелом размышлении, даже порадовалась, что все так вышло.

— Чему тут радоваться?

— Видишь ли… — она как-то загадочно посмотрела на меня. — Я поняла: в каком-то смысле перекрестный допрос — полезная штука. Он помогает очистить ум от всего мертвого, наносного. Начинаешь видеть вещи в истинном свете, как бы они ни были тяжелы и неприятны.

— Например?

Она не ответила.

— Сара, мне бесконечно жаль. Ни за что не думал, что он способен на такую жестокость.

— Я знаю. Неважно. Может быть, это даже к лучшему. Мы слишком долго закрывали глаза на истинное положение вещей.

Утром в четверг я был занят: слушалось дело Колланди, так что я выбрался из конторы около часу. В час двадцать я вошел в ”Красный кабан” и увидел Генри Дэйна за его обычным столиком в углу.

Перед уходом из дому Сара взяла с меня слово держаться цивилизованных рамок поведения, да и мои собственные интересы требовали этого. Весь вечер она была задумчива и рассеянна и плохо спала ночью.

— Извините, что опоздал, — я подсел к Генри. В каком-то отношении Дэйн — чудовище!

Он отложил номер ”Таймс”.

— Цены на медь снова пошли вверх. А мы все накапливаем, накапливаем запасы… Что будете пить?

Наверное, я что-то заказал, потому что вскоре официантка вернулась с бокалом. В зале был спертый воздух, поэтому я не решился курить.

Генри бросил на меня проницательный взгляд.

— Я слышал, утром в субботу вы встречаетесь с Макдональдом и остальными, и пригласил вас, чтобы по возможности выяснить, какой линии поведения вы намерены придерживаться.

— Еще не решил.

— Вы, конечно, понимаете, что все выйдет наружу?

— Пожалуй.

— У вас не должно оставаться никаких сомнений на этот счет.

— Вы им расскажете?

С минуту Генри бесстрастно смотрел на меня.

— В этих кругах не любят ничего делать в официальном порядке. Так сказать, выносить сор из избы. Черная овца бросает тень на все стадо, поэтому в случае чего ее быстро и безболезненно изгоняют.

— Это и есть цель субботней встречи?

— Не обязательно. Главная задача — достичь примирения и докопаться до правды. А у нее скверный запашок.

Официантка подошла, чтобы принять заказ.

— Вы, конечно, знаете, — продолжал Дэйн, — что на собрании, по настоянию мистера Аберкромби, будет присутствовать член Совета из Бирмингема? Утром я говорил с ним по телефону.

— По настоянию Аберкромби?

— Да. Он весьма печется о чести мундира и, несмотря на искреннюю симпатию к вам лично, остро чувствует свою ответственность как одного из руководителей Совета.