Уинстон Грэхем - Фортуна-женщина. Барьеры

Его глаза смотрели куда-то мимо меня, через плечо — смотрели, но не видели. Мне безумно захотелось чего-нибудь выпить. И чтобы хоть одна живая душа оказалась рядом.

Что-то заставило меня взглянуть вверх, на галерею. Часть балюстрады оказалась сломанной — вот откуда деревянные обломки возле трупа. Под ногами хрустели щепки, словно черствое печенье.

На особняк обрушился ураганный порыв ветра, и мне почудились наверху чьи-то шаги: топ-топ-топ. К этому добавился какой-то странный запах. Мой мозг по-прежнему работал беспорядочно, урывками, но в нем, кажется, мелькнула здравая мысль: подняться и осмотреть сломанную балюстраду. Проходя мимо груды постельного белья, я запутался в каких-то веревках и, подняв, обнаружил, что это не простыни и не чехлы, а Добротная шелковая портьера.

Наверху было темно — луна как раз спряталась за тучу. Пролом был прямо напротив спальни Трейси. Дверь оказалась открытой, в глубине комнаты выделялись серые квадраты окон. Я пытался определить, откуда взялся пролом. Сломались не только тонкие перила, но и пара прочных, крученых столбиков. Правда, их успел подпортить древесный червь.

На полу — еще одна сорванная портьера. Трейси мог споткнуться и упасть. Но при чем тут портьеры? Я подозревал, что, озлобившись после всех неудач, он ухватился за возможность, которая представляется не каждый день: мать в отъезде, слуги отпущены, в доме нет никого, кроме них с Сарой… на этот раз ему светит солидная страховая сумма… в то же время он избавится от особняка — этого ненасытного чудовища, в чью утробу уходят все деньги; Трейси обретает свободу и достаточный капитал, чтобы жить в свое удовольствие. Возможно, Сара не участвует в афере и он отослал ее прочь…

По какой-то несчастливой случайности он облокотился на балюстраду, и она не выдержала. В разгар преступных приготовлений дом, который Трейси вознамерился уничтожить, уничтожил его самого.

Я повернулся, чтобы снова спуститься в холл. И тут вдруг случилась невероятная вещь: я услышал рядом с собой хриплое дыхание Трейси.

Блеснула луна и опять скрылась за облаками. В комнате за моей спиной начали бить французские часы. В доме стояла мертвая тишина. Снаружи завывал ветер.

Я боялся пошевелиться. Потом, набравшись храбрости, выглянул через пролом в балюстраде в темноту холла.

— Трейси!

Ответа не последовало. В доме не было никого, кроме меня и мертвеца внизу, в холле.

Я проглотил комок и прошел в спальню. На полу валялись одеяла. Чувствовался острый запах противоастматических сигарет. Возможно, он-то и одурманил меня, рождая слуховые галлюцинации. Я проклял свои нервы и, обнаружив, что до сих пор сжимаю в кулаке деревяшку, обломок балюстрады, хотел, но не отшвырнул ее прочь: каким-то образом она меня успокаивала.

И вдруг я снова услышал — или мне только почудилось, что услышал, — затрудненное дыхание у себя за спиной. Я резко повернулся и выбежал из спальни.

— Трейси!

Небо сплошь заволокли тучи, и я не мог разглядеть, там ли еще покойник. Испугавший меня звук шел откуда-то из угла, за которым начинался коридор, ведущий в глубину дома. Я наткнулся на стул, отшвырнул его ногой и ринулся дальше.

Коридор был узким, но с двумя большими окнами. Я добежал до поворота и дальше — до лестницы. Никого.

Я затаил дыхание и через секунду-другую будто бы услышал наверху скрип половицы.

— Кто там? — крикнул я. — Это вы, Трейси?

Трейси мертв, я своими глазами видел его бездыханное тело. Ну, не безумие ли так кричать? Но это его характерная одышка, я не мог ошибиться! Снова послышались шаги: топ-топ-топ…

Остановиться. Перевести дыхание.

Я очутился на лестничной площадке. Опять этот специфический запах. Сюда выходило пять дверей. Луна к этому времени снова прорвала блокаду облаков и заглянула в дом сквозь веерообразные окошки. В лунных лучах плясали многочисленные пылинки.

Ветер вновь и вновь атаковал старинный особняк; скрипели деревянные стены. Внезапно ветер стих, и я услышал за очередной дверью: тра-та-та! Я бросился туда.

Что-то похожее на чулан. Между мною и окном громоздился всякий хлам, а в центре небольшой комнатки я увидел двоих сидящих мужчин. Я с трудом — ступая на цыпочках, разбрасывая поломанный инвентарь и спотыкаясь о лыжи — добрался до них и ударил того, что сидел ближе. Он упал, как оказалось, со стола — и разбился. То были гипсовые бюсты, сосланные сюда каким-нибудь носителем современного вкуса. Хлопнуло окно, и я устремился туда. Задвижка проржавела. За окном в кронах деревьев бушевал ветер. Лестничная площадка тонула во мраке. Мне ужасно не хотелось возвращаться туда.