Уинстон Грэхем - Фортуна-женщина. Барьеры

Полет над Альпами всякий раз приводит на память операцию ”Луна”. Я жадно вглядывался в Монблан, чей гордый пик возвышался над вершинами пониже рангом; покрытые снегом, они казались жемчужным ожерельем на шее Италии… или веревкой палача. Потом блеснула опалово-голубая гладь Средиземного моря; мелькнула Эльба, а за ней — суровые, утыканные деревьями и также в снежных шапках горы Корсики.

Записи Гревила, относящиеся к Бекингему, я держал отдельно и теперь решил перечитать их: может быть, в свете свежих фактов они откроют мне нечто новое. Однако единственным местом, которое приобрело иное, более углубленное и более зловещее звучание, явилось следующее:

”Если бы это действительно было так, человек оказался бы во власти той полнейшей безысходности, о которой пишет Уильям Джеймс; вселенная сомкнулась бы вокруг него, превращая его в сгусток страха — без мыслей, без чувств, без малейшей надежды впереди”.

Гревил написал эти строки вскоре после своей болезни. Кто сейчас может с уверенностью сказать, сколь серьезны были осложнения после малярии и каково было их разрушительное действие на его физическое и психическое состояние?

Никто, кроме Мартина Коксона.

И все-таки многое в этой истории было скрыто во мраке. Возможно, нам так и не суждено узнать все до конца. Факт оставался фактом: Гревил добровольно расстался с жизнью.

В Риме мне лучше спалось: наверное, потому, что я совсем выдохся. У меня было такое чувство, как будто в мире не осталось ничего, достойного мыслительных усилий. Ничего такого, что бы не было поругано, бесполезно и не прогнило бы насквозь. Все, решительно все вызывало во мне лишь бессильную злобу.

На другой день я сел в поезд до Неаполя, а затем успел на послеобеденный катер до Капри. К счастью, на этот раз вокруг не оказалось никого из знакомых: было бы невыносимо с кем-то разговаривать. Завидев приближающийся берег острова, я почувствовал, что мне не хочется возвращаться. Возможно, это станет возвращением к чему-то такому во мне самом, о чем я и не подозревал. Встретиться с Мартином в таком состоянии было чрезвычайно опасным делом.

В отеле его не оказалось. Мне сказали, капитан Коксон ушел рано утром и до сих пор не возвращался. Я сидел на балконе, пил вино и пытался читать привезенные с собой журналы. На лужайке перед отелем какая-то толстая тетка в безвкусном цветастом платье пыталась взгромоздиться на осла. Погонщик с загорелым лицом и шапкой рыжих кудрей, еле сдерживая смех, пытался ей помочь. Она проявляла упорство; и так же серьезен был маленький человечек в кепочке и очках, который держал морду бедного животного. У женщины были полные, в складках, руки; кожа на лице и на шее покраснела и шелушилась. Отвратное зрелище! Интересно, откуда приехали эти люди? Из Англии? Или из Америки? И где сейчас Мартин? Что мне сказать ему?

Мне было непонятно, почему он позволил связать себя с Бекингемом. Впрочем, возможно, у него не было выбора. Полиции удалось установить факт его участия в незаконных операциях на побережье Палестины в то самое время, когда там орудовал Бекингем. Вот он и придумал эту легенду, чтобы дистанцироваться от него и направить полицейских по ложному следу.

Женщина взобралась наконец на осла, и тот, пошатываясь, побрел по лужайке. Я слышал, как она кричала по-немецки:

— Карл, смотри! Я держусь! Как весело кататься!

Я решил отправиться на виллу ”Атрани”.

К тому времени, как я добрался до виллы, солнце село и на небе показались первые звезды — далекие и чужие.

Я застал только Шарлотту Вебер и Чарльза Сандберга. Кажется, я прервал интимный разговор, однако мадам Вебер радостно воскликнула:

— Мой дорогой мальчик, вы сдержали слово! Люди вечно говорят: ”Дорогая, я скоро вернусь” — а потом вы встречаете их только в следующем десятилетии. Как там в Англии?

— В Амстердаме. Все хорошо. Вы не видели Мартина Коксона?

— Только рано утром, — ответил Сандберг. Мадам Вебер вставила в длинный мундштук новую сигарету и помахала рукой в воздухе. Зажженная спичка посопротивлялась и погасла. Тогда она сказала:

— Леони уехала.

— Уехала? Куда?

— В Рим. Туда нагрянули ее друзья, и ей приспичило повидаться с ними. Это случилось вчера вечером. Я ее отговаривала. Памятник Виктору Эммануэлю в такой зной не представляет из себя ничего хорошего. Этакая зловещая громадина. Джимбел, перестань чавкать. Чарльз, успокойте его.

Сандберг дотронулся до собаки ногой.