Уинстон Грэхем - Фортуна-женщина. Барьеры

— Я действительно рисую.

— Да-да, теперь я знаю…

Мы вышли на крыльцо и немного постояли там, вслушиваясь в вечерние шорохи.

— А я считал, что вы с да Коссой — большие друзья.

— И поэтому прониклись ко мне антипатией?

— Нет. Простите, сейчас я не могу с такой же откровенностью объяснить вам причину моего предубеждения.

— Уверен, что вашу ошибку можно простить, — так же, как мою.

В Неаполитанский залив входил морской лайнер, словно Млечный путь, сверкая огнями.

Я сказал:

— Попросите да Коссу написать для вас картину — что-нибудь вроде ”Фаральонских скал”.

— Зачем?

— Затем, что он ее не писал. Он лжет даже в этом.

Сандберг стоял на ступеньку ниже меня. При этих словах он резко повернулся и взглянул на меня в упор.

— Почему вы так уверены?

— Я видел его за работой. Вам ведь не составит труда определить, умеет ли человек управлять яхтой?

Он в задумчивости пошел рядом со мной к воротам.

— Скажите… Вас интересует Леони?

Теперь я ничего не имел против прямого вопроса.

— Да.

Сандберг открыл ворота.

— Она не в Риме.

— А где?

— В местечке, которое называется Полтано. Это горная деревня немного выше Амальфи.

— Почему она уехала?

— Я думал, вы знаете.

— Она вам ничего не сказала?

— Нет. Вчера после обеда села на катер. Потом капитан случайно обмолвился, что она сошла на берег в Сорренто. Если вам нужно в Рим, вы не станете высаживаться в Сорренто. Дальше было проще. Видите ли, я здесь всех знаю.

Мне подумалось: Сандберг мог быть опасным врагом, но и весьма полезным другом.

— Мадам Вебер знает?

— Конечно. Леони остановилась на одной из ее вилл.

— На одной из ее вилл?

— Мадам Вебер владеет недвижимостью в разных местах. Помните, как вы впервые ездили с нами в Амальфи? Это была деловая поездка. У нее несколько домов и квартир в том районе.

Я не находил слов. Сандберг немного подождал и добавил:

— Не нужно думать, будто мадам Вебер что-то имеет против вас. По-видимому, Леони понадобилось на несколько дней покинуть остров и она попросила Шарлотту помочь ей. При этом она могла связать мадам Вебер клятвой — раз она даже мне не сказала.

— Вы знаете точный адрес? Как мне найти ее?

Я почувствовал, что он улыбается в темноте.

— Пьяцца Сан-Стефано, 15. В Полтано только и есть, что площадь да церковь. Так что, если уж вы доберетесь до деревни, долго искать не придется.

Коксон все еще не появлялся, поэтому я поужинал и сел ждать его. Все, что свалилось на меня в эти несколько дней, перепуталось и как бы отдалилось. Сейчас меня главным образом заботило, почему уехала Леони. Я находил только одно — и весьма неприятное — объяснение. Что делать?

Вконец измучившись, я разделся и, лежа в постели, продолжал курить, пить и прислушиваться к звукам в соседней комнате.

Я пытался ”для разнообразия” думать о Гревиле, но по какой-то непонятной причине его образ ускользал от меня. Мне не удавалось даже отчетливо вспомнить его лицо, и я пожалел, что не прихватил с собой фотографию. Однако через некоторое время в памяти всплыл сорок второй год и наша встреча перед моим отбытием на флот. Тогда Гревил только что оставил научные исследования и просил, чтобы его зачислили в диверсионно-десантные войска (правда, из этого ничего не вышло). Помнится, он испытывал воодушевление, словно сбросил тяжкий груз с души, и одновременно досаду оттого, что некоторые друзья, из тех, кто не знали о направлении его научного поиска, смотрели на решение Гревила принять участие в боевых действиях как на сугубо патриотический акт. Ему было всего двадцать восемь лет, и они считали, что в нем заговорило благородство: мол, он не может отсиживаться в лаборатории. Гревил сказал мне: ”Конечно, я патриот и верен королю, отечеству и все такое прочее. Да и невозможно не быть патриотом перед лицом столь наглой агрессии. Но, если говорить честно, мой поступок продиктован в первую очередь верностью самому себе, всему, что мне дорого. Видит Бог, это не красивый жест, и уж во всяком случае здесь неуместно говорить об отваге и самопожертвовании. Любая попытка наклеить ярлык была бы проявлением идиотизма. Это решение не делает меня ни лучше, ни хуже, чем я был прежде. Просто у меня есть совесть и убеждения”.

Был ли Гревил так же тверд душой в последние минуты своего пребывания в Амстердаме?

Что-то важное сказал граф Луи Иоахим, но что именно? Внезапно я вспомнил: ”Ваш брат был одним из тех людей, которые ставят перед собой труднейшие, а то и невыполнимые задачи. Мне не раз приходило в голову: как такой человек перенесет поражение — в какой угодно области! Обыватель идет на гораздо меньший риск, начиная дело, и не столь эмоционально реагирует на победу… Тогда как человек высоких идеалов подчас не может найти в себе силы для компромисса. Не может или не хочет. Победа или смерть — ему ненавистна сама мысль об отступлении!”