Уинстон Грэхем - Фортуна-женщина. Барьеры

— У вас оставалось чувство, что он жив.

— Да. Именно так.

После минутной паузы я сказал:

— Когда я упомянул о вашем муже… возможно, вы догадались, почему я это сделал?

— Возможно.

— Забудьте об этом. Предпочитаю сражаться, не открывая всех карт.

Она положила мне на руку свою и, немного помедлив, прошла мимо.

— Леони, — позвал я. — Мне безумно жаль, что я не могу вам помочь.

— Возможно, вы уже помогли.

— Видимо, это уже потолок.

— Простите…

— Не отрекайтесь от этого.

— Я и не собираюсь.

Она продолжала свой путь к выходу. Я последовал за ней. Она вдруг остановилась и произнесла:

— Вот что я хотела еще сказать и пока не сказала вам. Сегодня я в первый раз с беспощадной ясностью осознала, что Тома нет. Это все равно, что… — она смотрела на меня большими, лучистыми глазами. — Все равно, что понять нечто жизненно важное, — одновременно и лучше, и хуже, чем вы думали.

Мы с Мартином возвращались домой. В море отражалась половинка луны. Мне стоило огромных усилий притворяться, но я понимал, что это жизненно необходимо. Я сказал Мартину, что страшно огорчен неудачей с Сандбергом, и вообще у меня такое чувство, будто я гоняюсь за болотным огнем. Единственным лучом света оказалось письмо Толена, которое я и показал ему. Он остановился под фонарем.

Кончив читать, Мартин резюмировал:

— Я же все время вам твердил. Ключ к этой головоломке по-прежнему находится в Амстердаме.

Я обратил внимание, что он говорил быстрее обычного: видимо, ему не терпелось избавиться от меня, направив по ложному следу.

— Вы, конечно, поедете?

— Еще не знаю, — мне хотелось посмотреть на его реакцию.

— Это будет величайшей глупостью, если не поедете. Раз уж вам не хочется или не удается надавить на девушку, дальнейшее пребывание здесь не имеет смысла.

— Не думаю, что ей еще что-нибудь известно — ну, разве что настоящее имя Бекингема — или то, что она считает его настоящим именем. Вполне возможно, что это не так.

— Но вы вернетесь?

— Да.

Мы свернули на дорожку, откуда был хорошо виден Неаполитанский залив; в нем отражались, сверкая, луна и звезды. Лицо Мартина оставалось в тени.

— Филип, вы предпочли бы, чтобы я остался?

— Я же скоро приеду. Красота, не правда ли?

— Да… ”Боги, ликуя, разбросали по небу таинственные письмена, чтобы мы попытались прочесть их”… Каким образом?

— Боюсь, что тут не поможет даже химический анализ, не говоря о психоанализе.

— Что за чушь мы несем! Это все пресловутое раздвоение личности… Кажется, утром пришло письмо с Явы? Я видел конверт в ящике вашего письменного стола. Есть что-нибудь интересное?

Я следил за мотыльком.

— Это от Пангкала — того самого ассистента Гревила, который тяжело заболел, и Бекингем занял его место. Можете прочесть.

Я пошарил в кармане и вытащил одно из двух писем.

— Кажется, я оставил его в номере. Впрочем, там нет ничего особенного. У меня создалось впечатление, будто Пангкал недолюбливал Бекингема.

Мы двинулись дальше.

— Зато Гревил, — продолжил я, — питал к нему большую симпатию. Хотел бы я знать, почему.

— Бекингем очень умен. Так что нет ничего странного в том, что они сошлись. Он обладает обширными познаниями.

— Какими же? Выучил несколько дешевых трюков, позволяющих добывать на пропитание…

Мартин остановился, чтобы зажечь сигарету. Его бледное, резко очерченное лицо казалось высеченным из мрамора и погруженным во мрак собственных мыслей.

— Знаете, Филип, вы совершите большую ошибку, если станете недооценивать Бекингема. Если о вашем брате можно сказать, что он был исключительным человеком, то о Бекингеме тоже. В нем нет ничего пошлого, второсортного.

— А по-моему, он страдает тем самым раздвоением личности, то есть попросту шизофреник.

Он энергично мотнул головой.

— Неправда. Такие, как он, словно сделаны из цельного куска. Не то что простой обыватель, у которого, нажимая на кнопку, можно вызвать любые, прямо противоположные реакции. Он всю жизнь ходит по струнке, огороженный со всех сторон и таким образом надежно защищенный от естественных проявлений своей индивидуальности. Тогда как человек типа Бекингема всегда поступает в соответствии со своими желаниями.

— Временами мне кажется, что вы им восхищаетесь.

Мартин молча курил. Тогда я продолжил:

— Нет, серьезно. Он представляется мне всего-навсего охотником за трофеями, мелким рэкетиром. Обладай он и вправду какими-нибудь достоинствами, к сорока годам он чего-нибудь добился бы, а не болтался, дойдя до ручки, по Яве.