Уинстон Грэхем - Фортуна-женщина. Барьеры

Наконец мне удалось ретироваться на галерею. Здесь тоже было несколько человек. Воздух был напоен ароматами цветов и довольно прохладен. С балюстрады свисали цветы и плоды лимонного дерева. Я коснулся одного плода и с наслаждением поднес палец к ноздрям. Вдали мерцали огни Неаполитанского залива. Я протер глаза, уставшие от сигаретного дыма. Кто-то вышел из комнаты и, увидев меня, подошел ближе. Это оказался Гамильтон Уайт.

— А я думал, вы уже ушли, мистер Нортон. Поедете завтра с нами на морскую прогулку?

— Какую прогулку?

— К Голубому гроту. Я там ни разу не был и у себя в Штатах даже не узнал бы о его существовании, если бы не провел пару недель на этом благословенном острове, где он считается достопримечательностью номер один.

— Вот как? Но я ничего не знаю. А кто едет?

Он как-то странно посмотрел на меня.

— Леони, Джейн и Николо. Сандберг предоставил в наше распоряжение шлюпку. Отбываем на рассвете. Я слышал, вас тоже собирались пригласить.

В это время дверь скрипнула, и на галерею скользнула Леони. Она нас не видела, а, скорее всего, направлялась в сад. Уайт окликнул ее. Она подошла к нам, и я поразился, как расширились и потемнели ее глаза; зато лицо оставалось мертвенно бледным.

— Я пригласил Филипа на завтрашнюю прогулку, — сообщил Гамильтон Уайт. — Он еще не дал ответа.

— Я только что об этом узнал.

— Не думаю, — сказала Леони, — что Филипу интересно. Ему доставит гораздо больше удовольствия остаться на вилле и допрашивать прислугу.

— Как это? — Уайт переводил изумленный взгляд с меня на Леони и обратно. — Допрашивать? Я не улавливаю…

— Это у нас с Леони такая шутка, — пояснил я.

— В таком случае, если решите ехать…

— Я уже решил. Присоединяюсь к вам.

— Вот и чудесно. Мы условились встретиться на причале Пиккола Марина ровно в пять тридцать. Да, кстати… кажется, с вами друг? Не знаю, хватит ли в шлюпке места…

— Не хватит, — отрезала Леони. — Чарльз просит, чтобы было не более пяти человек.

— Мартин Коксон не обидится, — пообещал я.

На обратном пути я поделился с Мартином разочарованием, которое мне принес этот вечер. Он некоторое время молчал, а когда заговорил, то словно обращаясь к самому себе:

— Это просто поразительно. Я думал, у меня давно выработался иммунитет на некоторые вещи… — он спохватился и посмотрел на меня. — Отсутствие Бекингема подпортило этот вечер, однако у нас еще есть время. Кстати, Леони — высокооктановая штучка!

— Она сегодня сама не своя.

— Красивым девушкам свойственно капризничать.

— Не в этом дело. Да Косса проболтался.

Я поведал Мартину о намеченной на завтра морской прогулке. Он не без раздражения произнес:

— А известно ли вам, что мадам Вебер пригласила нас обоих на завтрашний ужин? Интересно, что заставляет ее ублажать всю эту публику? Откровенно говоря, я не любитель дам старше пятидесяти. Они как обломки кораблекрушения — плавают, полузатопленные, на поверхности, угрожая в любой момент пропороть вам днище.

— По-моему, ей ничего не известно. Я склонен полагать, что Сандберг просто пользуется ее виллой.

Мартин остановился у какой-то стены и сорвал дикорастущий цветок.

— Вот настоящая аристократия этого острова. Возможно, они цвели здесь еще до нашествия финикян. Я часто задаюсь вопросом: что является подлинным венцом природы — мы или они? — Он положил цветок в записную книжку и спросил с сосредоточенным выражением лица: — Чем вы собираетесь заняться после прогулки? Кажется, она обещала рассказать все, что касается письма?

— Да. Честно говоря, сегодня у нее не было такой возможности. Меня беспокоит вот что: вдруг Сандберг почуял опасность и сбежал?

— Покинул остров? С какой стати? Ведь никто не знал о моем приезде. И никому не известно, что я знаком с Бекингемом.

Прежде чем лечь спать, я расшифровал значительный кусок дневника Гревила, но он большей частью свелся к описанию раскопок. Я чуть не бросил это занятие — и вдруг наткнулся на запись, сделанную за десять дней до отъезда с Явы.

”Наконец-то я снова на ногах, хотя чувствую себя все еще неважно. Отметил начало выздоровления первой стычкой с Бекингемом. Черная неблагодарность с моей стороны: ведь он так заботился обо мне все время болезни. Трудно было бы желать лучшего ухода. Четыре дня подряд мне было совсем худо; должно быть, я преувеличивал свою физическую крепость. Накатило ни с того, ни с сего: час терпимо, час лихорадка треплет так, что хоть волком вой. Температура сто четыре и три десятых. Принимал хинин. Почти всю первую ночь Джек был на ногах, беспрестанно менял мне грелки. Поутру в голове немного прояснилось и перестала мучить жажда, но после обеда опять стало хуже. Дальше плохо помню: жар во всем теле, а ноги окоченели; пытался встать, но меня удержали силой. Джек заставлял меня принимать лекарство и много пить, поддерживал огонь в очаге. В бреду мне постоянно слышался его голос; он будто бы утверждал, что мне удалось решить основные проблемы филогенеза. Жаль, что я не помню, как именно. Подозреваю, что в последующие ночи он также не ложился спать. И при этом еще ухитрился занести в каталог и упаковать почти все наши находки, не говоря уже о руководстве ходом работ. Цены ему нет!