Ганс-Йозеф Ортайль - Ночные тайны

Его только раздражало, что Ханггартнер не выпускал из виду трех официантов, которые их обслуживали. Каждый раз, когда Вильгельм брал у них корзинку с хлебом, апперитив или еще какую-нибудь мелочь, у него был уже наготове вопрос. Он втягивал их в короткий разговор, интересовался, как их зовут, откуда они родом, есть ли у них семья, потом называл их по именам, чем пробуждал в них ощущение собственной значимости. Воспринимать жизнь серьезно, творение ставить в неловкое положение, обращая на него внимание. Это случайно не предисловие к его сборнику эссе «О путешествиях и других невозможностях»? Прежде всего ставить творение в неловкое положение . Это типичный Ханггартнер. Как хотел он даже Богу объяснить, как следовало бы устроить мир!

Они в первый раз чокнулись. Оба бокала, наполненные «Prosecco», тихо звякнули друг о друга.

— Все-таки это всегда прекрасный момент, — сказал Ханггартнер, как будто был обязан следить за тем, чтобы ни одно событие не прошло без комментария.

Вскоре принесли раков на листьях салата, и Ханггартнер, воскликнув «ах!», сразу на них набросился. Хойкен поймал себя на мысли, что ситуация становится все глупее. Сидеть здесь часами, слушать лекции Ханггартнера обо всем и ни о чем, терять драгоценное время и ни на йоту не продвинуться. Он должен завладеть ситуацией и шаг за шагом свести разговор на рукопись романа.

Хойкен начал со вчерашней конференции и подошел к теме программы на будущую весну . Он упомянул названия нескольких книг и позаботился о том, чтобы слова «бестселлер» и «программа будущей весны» шли друг за другом.

— Бестселлер — это, конечно, не что иное, как твой новый роман, Вильгельм, — заметил он. — Все в издательстве заинтригованы, каждому хорошо известно, какой темы ты коснулся на сей раз.

Ханггартнер взял половинку лимона и сдавил ее, высоко держа над оранжево-красными раками, так что брызги сока разлетелись по всему столу. Согласись Хойкен сейчас, Ханггартнер прочитал бы лекцию на тему «К вопросу о святой воде в католической церкви» . Ей он тоже посвятил одно довольно большое эссе. Писатель подцепил вилкой кусочек рака, забросил его в рот, и его кустистые брови запрыгали.

— Хорошо, — сказал Ханггартнер, — хорошо. Наш друг Байерман все-таки намекнул, в каком направлении движется моя работа.

— Нет, — Хойкен был решителен. — Байерман не намекнул. Он утверждает, что не видел ни одной страницы из твоего романа.

— Боже мой, так и есть. Но я ему, по крайней мере, описал его в общих чертах. Знаешь, Георг, иногда я думаю, что Байерман слишком скрытный. Я уже сделал с ним много романов, но если захочу вспомнить, что он мне говорил по поводу каждого из них, то не вспомню почти ничего. Ничего, абсолютно ничего! Ни похвалы, ни отрицания, как такое может быть? Иногда я вижу его самого героем романа. Особенно когда он сидит напротив меня, ковыряется в салате и, как всегда, уходит от ответа или когда я настойчиво прошу его взять меня с собой в зоопарк. Что тут скажешь? Он просто увертывается, находит какую-то тайную дверцу и в последний момент исчезает за ней. Да, это он, Байерман, неуловимый , таинственный и ускользающий. Это меня все же нервирует, «ненадежит» , как сказала бы моя младшая дочь.

Хойкен подумал, что Байерману не нравятся романы Ханггартнера и для всех это является тайной. Но даже если бы они ему нравились, он никогда бы не пошел с Ханггартнером в зоопарк. И не на что ему обижаться. Ханггартнер в зоопарке. Страшно даже представить. Он, наверное, и слонам бы внушал, что они должны что-то делать с его романами. «Слоны все время заставляют нас удивляться, почему мы, будучи людьми, не во всем искусны…» Примерно так начиналась бы глава о зоопарке. И дальше в таком же поэтическом духе утомительные рассуждения о зоологии. От фламинго с бегемотами до жирафов и носорогов. «Фламинго как медитативное явление… Пингвин как модель наших фантазий об удобной одежде…» Хойкен вовремя заметил, что он уже и сам начинает отклоняться от нужной темы.

— У Байермана есть свои заслуги, ты это знаешь, Вильгельм, — убеждал Георг. — Он превосходный редактор и внимательный наблюдатель и всегда протянет руку помощи своим авторам.

— Ты прекрасно это сказал: «Он протянет руку помощи» . У Байермана действительно есть что-то от священника. В нем прячется такой тихий, углубленный в себя монсеньор. Я представляю, как он прогуливается по садам Ватикана, настраивает свой бинокль и предсказывает темному большому кипарису ужас его осени.