Ганс-Йозеф Ортайль - Ночные тайны

Когда Вильгельм очень уставал или чувствовал себя непонятым, он становился невыносимым и надолго уходил в себя. Отец постоянно жаловался на то, какими своенравными и тяжелыми бывают многие писатели в разговоре. Только со старыми американскими авторами дела часто шли лучше, потому что у большинства из них было какое-нибудь хобби — гольф, шахматы или парусный спорт. Обо всем этом отец мог поговорить со знанием дела. Но у Ханггартнера не было никакого хобби. У него была преданная ему жена, несколько детей, собака и на все свое мнение. Когда приходилось совсем плохо, он так забивал всем этим голову своему собеседнику, что тот с радостью играл бы часами в скат, чтобы вытрясти все это из головы.

Минна Цех упомянула, что каждый раз в качестве закуски Ханггартнер заказывает раков на листьях салата . Хойкен твердо решил, что при встрече он тоже это сделает. Сейчас он позволил Ханггартнеру еще раз перечислить все закуски, расспрашивая его обо всех подробно. Конечно, каждое название звучало словно какой-нибудь деликатес. «Carpaccio vom Fisch» , — сказал Вильгельм и откинулся на спинку стула, как бы обдумывая и мысленно представляя себе это Carpaccio . Теперь Хойкен понимал, почему обед с Ханггартнером может длиться часами. Вильгельм принялся смаковать каждую мелочь, стремясь придать этому литературную окраску. Георг подумал, что романиста такого масштаба можно представить себе как некую ходячую энциклопедию, заполненную экзотическими словами и маленькими рисунками, которые их объясняют. Из года в год его словарный запас пополняется, каждый новый роман приобретает все более заковыристое название и вмещает трудные для понимания слова. Конечно, можно давать пояснения в сносках, но Ханггартнер наверняка воспротивился бы такому прозаическому отображению его мыслей.

— Боже мой! — воскликнул он в конце концов и воздел руки вверх, словно желая продемонстрировать, что не будет сопротивляться. — Это возвращает меня к прежним временам и прежним удовольствиям, я не могу этому противиться. В молодости я любил почти все эти блюда, но сейчас мой вкус ограничен настолько, что я опять возьму раков на листьях салата .

— Раки на листьях салата… — сказал Хойкен, как будто слышал об этой закуске впервые. — Неплохо. Думаю, я тоже присоединюсь.

Присоединяться, заказывать то же, что и автор, — это еще одно железное правило, которому следовал отец и которое запечатлелось в сознании Хойкена. На встречах такого рода следовало пренебречь собственными мыслями, интересами и желаниями. Этим достигалось определенное созвучие, которое так льстило литератору.

Хойкен размышлял, не следует ли снова начать разговор о состоянии здоровья отца, но потом отказался от этой мысли. Он почувствовал, что не должен обременять Ханггартнера тяжелыми мыслями. Сейчас у него была другая роль — роль слушателя. Большой человек вдруг увеличился настолько, что занял весь ресторан. Еще никогда Хойкен не сталкивался с ним так близко. Почему же раньше он не заметил у такого известного актера ни одной уловки? Ханггартнер переставил маленькую вазу на свободный столик, взял оттуда пепельницу, поставил ее перед собой, положил ложку, вилку и нож на туго накрахмаленную салфетку, вынул из кармана пачку сигар и закурил. «Willem II» , голландская марка, он курит их уже два года. «Сигары сопровождают меня всю мою жизнь…» — так говорил герой одного из его романов, который делал рекламу какой-то табачной компании. В сущности, он мог бы рекламировать все что угодно, — свои украшения, свою шляпу, шарф, очки или мимолетный взгляд, свою походку, даже раков на листьях салата — все, что его касалось и носило его отпечаток. Как это выдерживала его семья? Как можно день ото дня защищаться от человека, который моментально воспринимает все чуждое?

Сейчас Ханггартнер рассказывал о доме, но делал это с почти отсутствующим видом. Он вспоминал, как выехал утром, описывал свою усадьбу на побережье, и эта картина проецировалась на стену ресторана, чтобы стать подходящим фоном и усилить ауру, которую создавал вокруг себя рассказчик. Он скосил траву, последний раз в этом году, он собирал груши и яблоки. «Я покончил с пылающей осенью» — так он сказал, почти шепотом, и спрятался в клубах дыма от своей сигары. Все, что Хойкен сейчас слышал, ничуть его не интересовало. Двор Ханггартнера, его груши и яблоки были ему совершенно безразличны. Но он сидел и изображал на лице такое внимание, словно каждая фраза несла в себе полезную новость и все, о чем говорил сейчас собеседник, было необычайно занимательно.