Ганс-Йозеф Ортайль - Ночные тайны

— Колбаса хорошая, — сказал Петер Файль и вылил каплю горчицы на край тарелки. — Собственно говоря, я так и не понял, к чему вы клоните.

— Моему отцу очень плохо, Петер, в настоящий момент я не могу беспокоить его какими-нибудь вопросами. Но я хочу знать, чем отец занимался в отеле. Я хочу составить себе представление о его положении, вы понимаете?

Файль повозил маленьким кусочком колбасы по горчице. Видя, как он еще какое-то время так игрался и медлил перед тем, как отправить колбасу в рот, Хойкен понял, что сейчас потеряет всю свою сдержанность.

— Не знаю, смогу ли я помочь вам, господин Хойкен, — начал Файль. — За последние несколько месяцев я и сам не раз об этом задумывался, но прямо не спрашивал вашего отца. Я только могу сказать по этому поводу то, что он получал от этого удовольствие. Я всегда видел господина Хойкена в отличной форме. Больше всего ему нравилось сидеть в баре отеля, а вот ресторан он, наоборот, совершенно не любил и никогда там не ел. Красный ковер, безвкусная мебель, молодые официанты, на которых достаточно один раз взглянуть — и станет ясно, что они из Зауэрланда, — это было не для него. Господин Хойкен часто говорил, что у этого ресторана нет никакого шарма, он выглядит, как длинный вагон-ресторан, куда идешь, если не найдешь ничего лучше. Поэтому он пришел к мысли, чтобы ему приносили еду прямо в номер. Он заказывал ее в новом магазине, который открылся здесь, возле «Рассвета». «Деликатесы «Рассвета» — вот как он называется. Больше всего ему нравилось, когда я приносил ему в номер продукты, по большей части — маленькие, красиво оформленные салаты, хороший хлеб и все эти аппетитные соусы, да вы все это знаете. Я приносил их в белых пакетах с красным логотипом «Рассвета» и укладывал в специально для него встроенном, довольно вместительном мини-баре. Конечно, там были вино и шампанское, хотя он в этом отношении был довольно сдержанным. Если он хотел выпить, то спускался, как я уже сказал, в бар. Там он часто сидел до глубокой ночи, всегда с кем-нибудь беседуя, и никогда не оставался один.

Теперь Хойкен мог представить себе: слегка закусив у себя в номере, выпив бокал вина и бокал шампанского, отец спускается по небольшой лестнице в бар, где скоро соберет свой круг, чтобы пообщаться. Две-три кубинские сигары, один «Магнум», бутылка «Veuve Cliquot» , позже — напитки покрепче, виски, конечно, «The Singleton of Auchroisk» почти тридцатилетней выдержки. «Sir Peter Ustinov’s Bar» был его салоном. Вероятно, старик обосновался там, словно король, которого всегда ожидала целая толпа людей, понятия не имеющих, с кем они встречались.

— Вы сказали, Петер, что он с удовольствием общался в баре, но знаете ли вы, с кем? Приглашал он туда своих знакомых или друзей из Кёльна, или это были чужие, случайные посетители?

— Не могу сказать точно, господин Хойкен. В конце концов, я не всегда был с ним. Но, насколько могу судить, со знакомыми он встречался реже, чем, как вы выразились, с чужими. Он был любопытным и интересовался, о чем они думают, что с ними происходит. Я уверен, он создавал себе картину тем и чувств, волнующих его собеседников, потому что все время находился в поиске новых идей для книг. Последние годы он все больше и больше тревожился за будущее своих издательств и всего концерна.

— Он делился этими тревогами?

— Да. Он говорил иногда, что сейчас книги не делают, а позволяют делать. Издатели ждут, чтобы агенты приходили с новыми названиями, они покупают то, что им предлагают. И что в итоге? Они не создают больше собственных программ и ничего не планируют. Ваш отец говорил: «Раньше мы сами открывали своих писателей и выращивали их. Раньше издатели сами придумывали названия. Мы были не зависимыми от вкусов других людей, мы имели свой собственный вкус. Мы устраивали дебаты и дискуссии и формировали книги, вместо того чтобы только заносить их в сборник, когда они поступили в продажу».

Хойкен удивлялся тому, с каким воодушевлением говорил его собеседник. Итак, он не только зависел от отца, но каждое его слово воспринимал как глубокую мудрость. Вероятно, в течение двух последних лет отец все больше покорял его, так что из Файля получился биограф, который не только кропотливо собирал материал, но и всей душой любил своего шефа. Биограф, который верит всему, что сообщает ему его объект. Биограф, которому через некоторое время уже не удастся сохранить и малейшей дистанции между собой и своим предметом. Только сейчас Георг постиг, кто перед ним сидит.