Рэнделл Уоллес - Любовь и честь

Волчья Голова и еще два казака ехали между домами, направляясь к деревянной церквушке, расположенной в центре поселка, рядом с колодцем.

— Кто староста?! — рявкнул Волчья Голова на оцепеневших крестьян.

Кто-то указал на толстенького человечка, пытавшегося укрыться за штабелем бревен. Он уже хотел было удрать, но Волчья Голова толкнул коленями коня и, быстро догнав старосту, схватил его за шиворот и доставил к колодцу. Швырнув его на снег, казак прямо из седла вскочил на деревянный сруб колодца.

— Граждане России! Слухи о том, что я сбежал в Сибирь, — это ложь, распускаемая царским двором! Вот он я, здесь, и хочу получить то, что мне полагается! Вы небось забыли меня и платили в казну, а?

С этими словами Волчья Голова расстегнул штаны и помочился на спину старосты. Совершенно обескураженные крестьяне, открыв рот, смотрели на это зрелище, хотя кое-кто и прятал ухмылки.

Волчья Голова застегнулся, вскочил в седло и в сопровождении своих казаков исчез среди заснеженных деревьев.

На следующий день дрожащий от страха староста предстал перед царицей. И самое страшное было даже не то, что его привезли во дворец, где ему пришлось со всеми подробностями рассказать о случившемся. Самым страшным был пылающий гневом взгляд императрицы. И этот взгляд она устремила на столпившихся перед ее троном генералов.

— Вы что же, не смогли поймать его даже со всей армией?

— Он исчез, ваше… — пытался было оправдаться один из генералов.

— Никто не исчезает бесследно! — резко перебила его императрица. — Я послала горстку наемников схватить Пугачева, и они разбили целую армию казаков, чтобы добраться до него. А теперь вы не можете поймать одного разбойника, разгуливающего практически у меня под носом?!

Генералы попятились под ее гневным взором, прекрасно понимая, что императрица может покарать их за недобросовестное исполнение обязанностей, тем более что этот староста был не единственным, чье поселение подверглось набегам Волчьей Головы. Тревожные вести о его вылазках поступали отовсюду из окрестностей Санкт-Петербурга.

Это ставило императрицу в щекотливое положение, словно казнь Пугачева и торжественное празднование победы было не более чем ширмой, скрывающей то, что власть в России на самом деле принадлежит казакам, которые делают что хотят и уверены, что за пределами городов им сам черт не брат.

Не могу сказать, насколько эти тревожные новости волновали Потемкина. Зато, зная его заинтересованность в альянсе с Британией и стремление задавить независимость американских колонистов и догадываясь о его договоренностях с Шеттфилдом, я приблизительно представляю себе этот разговор.

Потемкин с важным и самоуверенным видом великого стратега и мыслителя и Шеттфилд, прекрасно умеющий играть на его тщеславии, встретились в апартаментах светлейшего.

— Преклоняюсь перед вами, князь, — говорит Шеттфилд. — Я жалкий любитель по сравнению с вами. Это было гениально — предоставить возможность императрице самой выбрать себе нового любовника, и тут же показать, как жестоко она ошиблась. Теперь царица усомнится в своих суждениях и еще больше будет полагаться на вас.

— Сам удивляюсь, как мне удалось это провернуть, — отвечает Потемкин.

— Теперь вам осталось только доказать предательство Селкерка, но здесь я не смогу вам помочь. Мое имя не должны связывать с этим делом.

— Обойдусь. Я все равно получу от него признание, так или иначе.

— Тогда зачем вы послали за мной?

— У нас есть проблема. И эта проблема связана с вашей дочерью. Вот перехваченная записка, которую она пыталась переслать в N-ский монастырь… По-моему, ей пора отбыть домой…

Пытаясь сохранить спокойный вид, лорд Шеттфилд стоял у себя в кабинете лицом к лицу с дочерью, пытаясь не сорваться и не наорать на нее.

— Ты воспользовалась моей печатью, чтобы передать эту записку! Это государственное преступление! И в этой стране и в нашей!

Анна стояла перед ним, не чувствуя ни вины, ни отчаяния, а только горькое сожаление, что записка не дошла до адресата.

Лорд потряс запиской и прочитал ее вслух:

— «Беатриче, пишу Вам, сгорая от стыда. Я солгала о человеке, которого Вы любите и которого люблю я. Он никогда не был моим любовником, но у меня не хватило духу признаться в этом, и все завидовали мне. Вы оказались честнее и лучше, чем все мы. Простите меня». — Шеттфилд опустил записку и тихо застонал. — Боже мой!