Лидия Лукьяненко - Все для тебя

— Марина. Я давно хотел тебе сказать… Но, пока ты была не свободна, это было неприлично…

Марина смотрит на него с жалостью. Глупый мальчик. Что такое неприлично? Чистоплюйчик ты мой дорогой, как говорил Валера. Страдания обостряют ее восприятие, она ощущает чужую боль, как свою. Сколько же в мире страданий!

— Ты была замужем, и я не смел. Это было бы неправильно… — сбивчиво продолжает он.

А с Валерой жить было правильно? Тратить на этого самовлюбленного павлина лучшие годы? Рискнуть на всю жизнь остаться бесплодной, лишь бы не огорчать его? Отчего ты так долго ждал, мальчик? За эти годы она успела бы и замуж выйти, и ребенка родить, и не было бы ничего важнее.

Алеша стремительно пьянеет. Он не умеет и не любит пить.

— Марина, — сжимает он под столом ей руку. — Я тебя люблю. Я знаю, что во мне нет ничего выдающегося, я обыкновенный. Но я так тебя люблю, как никто и никогда не полюбит. Ты можешь меня выгнать — я пьян. Но я говорю правду… Трезвый не сказал бы. Я даже в кино боялся тебя пригласить.

— Ну что ты, Алеша, — гладит она его по плечу. — Я с удовольствием пойду с тобой в кино. Когда угодно.

— Это правда? Ты завтра не передумаешь?

— Нет.

— Тогда завтра же идем в кино. На последний сеанс. В «Баттерфляй» на «Уйти навеки». Ты видела этот фильм?

— Нет.

— И я нет. Значит, решено?

…Они сидят в кино. Потом в кафе. Первый успех окрыляет Алексея. Он ухаживает за Мариной, лучась от радости. Ее молчаливость и грусть он приписывает разбитому сердцу и не так уж далек от истины. Алеша чувствует себя рядом с ней мужчиной, защитником. Провожая Марину до дому, решается на неслыханную дерзость — слегка целует ее в полураскрытые губы. Она не отвечает, но и не отстраняется. В благодарность он молча покрывает поцелуями ее руки и уходит, полный надежды.

Папа с мамой переглядываются, Алеша нравится им. Особенно — папе. Он считает, что у Алеши большое будущее. Он изобретатель от рождения.

Марине все равно. Завтра Роман уходит в море. На долгих четыре месяца. За это время боль утихнет, он ее забудет, а когда вернется — встретит другую женщину. Но она знает, что он не забудет ее, как и ей не забыть его никогда…

Звонок нарушает ее меланхолию. Это Гриша. Он долго и обстоятельно говорит с мамой, потом с папой, затем трубку передают ей.

— Привет, сестренка! Как ты?

— Нормально.

— Если можешь, выйди с трубкой в другую комнату. Мамы нет рядом?

Марина уходит к себе.

— Нет. У нее мясо в духовке.

— Сестренка, я не знаю, как быть. Он нашел меня.

— Рома?

— Да. Я возвращаюсь вчера вечером — а он сидит у Эммы за столом, меня ждет. Ты слушаешь?

— Слушаю.

— А почему молчишь?

— Что я должна сказать?

— Маринка, он любит тебя, и он хороший парень. Я вижу. Не знаю, как быть. Я сказал ему, что у нас дома возникли проблемы, а мобильный у тебя украли в метро, когда я тебя провожал. Он так выглядел — смотреть больно. Думаю, и ты сейчас не лучше. Я, как мог, успокоил его. Сказал, что ты была расстроена, когда уезжала. Я ведь не врал. Вот номера телефона ему не дал. По-видимому, он решил, что у нас кто-то умер. Ты не подумай, ничего такого я не говорил, но он так понял. Сказал, что любит тебя… Завтра он уходит в море. Сестренка, что ты все молчишь?! Ты слышишь?

— Да.

— Хочешь, я все ему расскажу? У меня сердце разрывается, на вас глядя! Хочешь?

— Нет. Не хочу. Не мучай его этим. Хватит меня одной. Пусть спокойным уходит в плавание. С надеждой на встречу.

— Я могу что-то передать от тебя.

— Ничего не надо. Не могу врать. Четыре месяца — это очень долго. Мало ли что может случиться…

Ему больно смотреть, а ей больно жить! Но жить-то надо. Рома решил, что кто-то у них умер. Да. Она умерла. В тот же день, в тот же час, когда решила все за него.

После этого звонка сонное отупение, в котором она пребывала, сменилось не свойственной ей раздражительностью. После двух встреч она вдруг нагрубила Алеше, вспылила, разговаривая с папой, и наорала на коллегу по работе. Ирина, делившая с ней кабинет, — та самая, которая сказала после развода: «Сама виновата», даже зауважала Марину за это.

— Слава богу, хоть раз дала себе волю! А то ходит вся такая — в благопристойность одетая! Замуж вышла — тихо. Развелась — еще тише. Я уж думала, в тебе не кровь, а водица. Нельзя себя зажимать — свихнешься.

И правда, Марина крикнула — и словно легче стало. А потом все равно стыдно. Вечером почувствовала слабость, прилегла в своей комнате. Пришла мама, чаю с баранками ее любимыми принесла, присела поговорить. Спросила, что с ней происходит. Не влюбилась ли? Про Алешу что-то сказала, о поездке в Питер спрашивала. И Марина сделала то, на что раньше никогда не решилась бы.