Эйлин Гудж - Чужие страсти

До Консепсьон, возможно, и не дошел смысл каждого из произнесенных Абигейл слов, но она все же поняла достаточно. У нее перехватило дыхание, на бледных щеках, словно кровь на снегу, появились два красных пятна.

— Ошибка?! Сказали бы вы то же самое, если бы это была ваша дочь? — с горечью воскликнула она, одной простой фразой добравшись до сути проблемы.

А правда состояла в том, что, если бы это была Феба, Абигейл не только бы уволила Переса, но и проследила бы, чтобы он больше никогда не нашел себе работы, — она бы превратила его жизнь в ад. В этот момент она поняла, что уважает эту женщину, совершенно чужую ей, но имеющую с ней одну общую черту: они обе знали, что значит быть матерью. Поэтому, отбросив всю осторожность, Абигейл печально сказала:

— Все всегда выглядит иначе, когда речь идет о твоем собственном ребенке.

Их глаза встретились: две матери молча признали справедливость этого утверждения.

— Тогда вы, должно быть, догадались, с какой целью я пришла сюда, — с вызовом произнесла Консепсьон. — Я хочу добиться справедливости, потому что без нее ни мне, ни Милагрос не будет покоя.

Что-то в ее голосе заставило Абигейл напрячься.

— Это угроза?

Консепсьон торжествующе улыбнулась.

— Испугались? Это хорошо. Вы должны бояться, сеньора.

У матери погибшей девушки не было с собой оружия. К тому же, глядя на ее нынешнее, весьма жалкое состояние, вряд ли стоило опасаться, что она может представлять собой какую-то физическую угрозу. Но внешний вид мог быть обманчив, и Абигейл не понаслышке знала, что может сделать с человеком горе. На следующий день после смерти матери, когда дядя Рэй проскользнул к ней в комнату под предлогом того, чтобы утешить ее, она твердо сказала ему:

— Если ты еще хоть раз прикоснешься ко мне, мерзкий старик, тебе после этого лучше вообще не ложиться спать. Как только ты уснешь, я возьму топор и изрублю тебя на мелкие кусочки.

Видимо, дядя Рэй увидел в глазах Абигейл нечто такое, что заставило его поверить в серьезность ее намерений, потому что он тут же, попятившись, вышел и уже больше никогда не подходил к ней. Абигейл не знала, что бы она сделала, если бы он не послушал ее. Она сильно сомневалась, что могла бы изрубить его, но в одном была уверена твердо: сухим из воды он больше не вышел бы.

Не отдавая себе отчета, Абигейл потянулась к телефону на стене. Она набрала 911 и только потом сообразила, что в трубке нет гудка. Наверное, из-за обрыва электрических проводов пострадали каким-то образом и телефонные линии. Ее мобильный остался в сумочке, которую она бросила на столик возле двери, как только вошла в дом, и расстояние до него показалось ей невообразимо большим. Но что бы она сказала диспетчеру службы спасения? «Женщина, которую я пригласила в свой дом, злоупотребила моим гостеприимством и теперь угрожает мне»? Чем? Никаких конкретных угроз от Консепсьон не последовало. В ее действиях не было никакого насилия.

Абигейл поняла, что сейчас отчасти сработало ее собственное чувство вины. И все же ей не удалось отделаться от страха, подползавшего к горлу.

— Думаю, вам лучше уйти, — сказала она.

Консепсьон бросила на нее долгий взгляд — взгляд, пронзивший Абигейл до глубины души.

— Не беспокойтесь, я уйду, сеньора, но запомните — я буду здесь, в вас, всегда. — Она постучала пальцем по лбу. — Вы никогда не забудете имени Милагрос Санчес.

В этот момент Консепсьон Дельгадо, казалось, воплощала в себе все, что в жизни Абигейл вышло не так. Все ошибки, которые она совершила. Все, что она потеряла и что ей еще предстояло потерять. Эта женщина была монолитом, гранитной фигурой с обличительно указующим на нее перстом. А темная лужа воды у ее ног, поблескивающая в тусклом мерцающем свете свечи, напоминала кровь.

У Абигейл задрожали ноги. Чтобы не упасть, она схватилась за край кухонной стойки.

— Уйдите, прошу вас. Просто уйдите. — Это прозвучало даже не как просьба — с ее губ сорвалась мольба.

Несмотря на свое жалкое состояние и потрепанную одежду, Консепсьон продемонстрировала достоинство, подобающее настоящей королеве. С видом, более красноречивым, чем любые слова, она повернулась и величественно вышла в полумрак коридора. Она исчезла так бесшумно, что, если бы не лужа воды на полу и ведущая к выходу цепочка блестящих мокрых следов, Абигейл вполне могла бы принять происшедшее за игру собственного воображения.

Консепсьон медленно брела по подъездной аллее, слабо представляя себе направление, куда ей надо идти. Когда она нашла дом сеньоры после показавшейся ей бесконечной дороги сюда от железнодорожного вокзала под проливным дождем, который промочил ее до нитки, было еще светло. Сейчас же стояла кромешная тьма. У нее кружилась голова — после завтрака она целый день ничего не ела, — и, несмотря на дождь, ей так хотелось пить, будто она шла по пустыне. Ужасное ощущение тщетности всех своих усилий охватило ее, заставив сердце болезненно сжаться. Чего она добилась, кроме того, что чуть не убила себя, добираясь сюда? Какое страшное наказание навлекла она на голову сеньоры?