Эйлин Гудж - Чужие страсти

Джиллиан преподнесла Лайле подарочную корзинку с набором туалетного мыла и масел для ванн. Для Нила она приготовила компакт-диск с автографами, выпущенный новой авангардной рок-группой, в которой играл один из ее друзей. В свою очередь Джиллиан получила от них старинную почтовую открытку с изображением крытого моста, помещенную в грубую рамку из бересты.

И все-таки самым продуманным был подарок Карима Лайле — сборник переведенных с персидского стихов афганского поэта тринадцатого века Джалаледдина Руми в старинном кожаном переплете.

— Руми был величайшим поэтом нашей страны, — сказал он, добавив, что в то время Афганистан принадлежал к Византийской империи. — По иронии судьбы большую часть своей жизни он провел в изгнании.

Лайла была заметно тронута подарком, хотя, похоже, находилась в некотором замешательстве: книга явно была редким изданием, которое, несомненно, стоило очень дорого. По сравнению с этим галстук, подаренный ею Кариму, выглядел совершенно прозаически. Она открыла том и наугад прочитала вслух первые попавшиеся строчки:

На последних словах она запнулась, на глазах ее появились слезы; Вон понимал, что сестру не так растрогали стихи, как жест мужчины, который преподнес их в дар. Закрыв книгу, Лайла некоторое время сидела молча, водя пальцами по тисненому переплету и глядя куда-то перед собой. Затем она нагнулась, чтобы поднять последний подарок, оставшийся под елкой: тонкий белый конверт с напечатанным на нем именем Вона.

Протянув его брату, она бесстрастным голосом произнесла:

— Это от Абби. Она попросила передать его тебе.

Внутри конверта лежал оплаченный чек на сезонный абонемент на стадион «Янкиз» [91] Стадион, на котором выступает популярнейшая бейсбольная команда «Нью-Йорк Янкиз». . На двух человек. С местами в отдельной ложе. Вон настолько оторопел, что сначала никак не отреагировал; он просто сел, не отрывая глаз от своего подарка. «Никто не станет дарить сезонный абонемент умирающему человеку», — подумал он. Таким способом Абигейл давала ему понять: она не сомневается, что он будет чувствовать себя достаточно хорошо, чтобы воспользоваться им, когда придет время. Прикрепленная к чеку записка была такой же продуманной. В ней было написано: «Надеюсь, Джиллиан любит бейсбол».

Когда он показал записку Джиллиан, та была ошарашена не меньше его самого.

— Вау! — Это было все, что ей удалось сказать.

Она передала записку дальше, чтобы все смогли ее прочесть. Лайла, на лице которой застыло странное выражение, просто промолчала, а Карим одобрительно закивал. Молчание нарушил Нил, который весело заявил Джиллиан:

— Если ты не болельщица, я был бы невероятно счастлив пойти вместо тебя.

— Забудь об этом, приятель, — прорычала Джиллиан с таким видом, что стало понятно: она скорее согласится отдать свою почку, чем уступить место рядом с Воном.

Наконец и Лайла решилась на комментарий.

— Что ж, с ее стороны это действительно широкий жест, — произнесла она, и Вон не понял, было ли это сказано саркастически или ему просто показалось.

Он встал.

— Я должен ее поблагодарить.

Джиллиан бросила на него тревожный взгляд.

— А не лучше ли с этим подождать? Сам говорил, что Абигейл сейчас, вероятно, занята своей семьей.

Не обратив на ее слова никакого внимания, Вон схватил куртку и направился к двери.

— Я ненадолго, — бросил он на ходу.

На улице его встретил порыв пронизывающего ветра. С момента их приезда температура существенно упала. Пробираясь в темноте на свет горящих окон, освещавших широкую лужайку, которая отделяла дом от гаража, Вон чувствовал, как в нем борются противоречивые чувства. Он представлял себе уютную семейную сцену за этими стеклами: Абигейл с мужем и дочкой собрались возле разожженного камина, смолистый дымок которого нес с собой ветер, — навязчивое напоминание о жизни, которой Вон никогда не знал. Раньше он едва ли задавался вопросом о своем отшельническом существовании и не завидовал друзьям, которые выбрали наезженный путь женитьбы и отцовства. Многих из них он считал рабами закладных и невеселой работы с девяти до пяти. Возможно, что своим примером они еще больше укрепляли Вона в его собственном выборе оставаться одиноким и свободным. И только в последнее время его начал точить червь сомнения. Вон все чаще стал задумываться о том, не упустил ли он свой шанс, как об этом твердили женатые друзья. Не с точки зрения той жизни, которую он мог бы вести с женой и детьми, а в смысле того спокойствия, которое он обрел бы, умирая в окружении любимых людей.