Эдит Лэйтон - Гордое сердце

Он не мог ни на одну из них смотреть чересчур пристально или чересчур часто, иначе она пришла бы к выводу, что у нее есть преимущество перед остальными. Хуже того, так решили бы ее родители. Кроме всех прочих неприятностей, он не мог встать с кресла и поэтому видел высокородных невест на уровне их животов и бедер. Чтобы поговорить с ним, дамам приходилось наклоняться, и тогда он видел перед собой их грудь. Выражение лица выгодного жениха становилось все мрачнее, а разговор - все более скованным.

Он не смог бы с интересом разговаривать с этой помешанной на замужестве компанией, даже если бы они были закованы в латы, подумал Драмм, поскольку ему редко встречались более недалекие люди. Все, что их интересовало, - это несчастный случай, произошедший с ним. Когда граф говорил, что теперь в порядке, и отказывался от дальнейшего обсуждения, им приходилось обращаться к единственным темам, в которых они разбирались, - к погоде и сплетням сезона.

Он знал, что несправедлив и разозлен. О чем еще может поговорить с ним незнакомая женщина? Не могли же они ни с того ни с сего начать обсуждать с ним "Одиссею", искусство или литературу, как Александра, думал Драмм. Даже ей было бы трудно при таких условиях придумать какую-нибудь тему для разговора. Но одно он знал наверняка - она не стала бы непрестанно взвизгивать от смеха по поводу любой высказанной им банальности, как поступали многие из его нынешних посетительниц. Он был уверен, что Александра не смотрела бы на него, открыв рот, приходя в экстаз от любого пустяка, который он говорил.

Но она не собиралась завлечь его в свадебные сети, напомнил себе Драмм. А может, она ведет себя так с Эриком, внезапно подумал он и нахмурился, потому что эта мысль была похожа на предательство по отношению к ней.

- У тебя что-то болит, Драммонд? - хмуро спросил граф Уинтертон, глядя на сына сверху вниз.

- Отец! - воскликнул Драмм. - Откуда вы появились? Я имею в виду, что не видел, как вы подошли.

- Да как бы ты смог меня увидеть, сидя в окружении такого собрания красавиц? Я подошел, чтобы проводить к тебе еще двух дам, пожалуй, самых красивых в этом доме.

Драмм с запозданием заметил, кто стоит рядом с отцом - леди Аннабелл, в голубом платье, под цвет ее чудесных глаз. И ее пухлая мамаша, в золотом наряде, под стать своим непомерным амбициям. Обе дамы приветливо улыбались ему.

- Я должен извиниться перед дамами, - продолжал граф, - поскольку здесь так много молодых леди из знатнейших семей Лондона, что они могут решить, будто я специально приглашаю всех английских красавиц, чтобы отвлечь от грустных мыслей раненого сына.

- Никогда, - произнес Драмм с самой очаровательной улыбкой, какую смог изобразить. - Как вы можете такое подумать, сэр? Эти две дамы так ярко сияют, что оставляют остальных в тени.

Он был всего-навсего вежлив, но не солгал в том, что касалось леди Аннабелл. Она все еще оставалась прекрасной, хотя и подзадержалась на ярмарке невест и хотя Драмм слишком хорошо знал ее, чтобы не замечать пустую, расчетливую душу, скрывающуюся за этим изысканным фасадом. У нее были кудри цвета воронова крыла и белая, как алебастр, кожа - так, во всяком случае, твердили в своих пошлых стихах ее многочисленные воздыхатели. Короткая верхняя губа и пухлая нижняя заставляли думать, будто рот умоляет о поцелуях, синие глаза с длинными ресницами ярко сверкали под изящными бровями. Держалась она величественно, что подчеркивалось ее нарядами, поскольку леди Аннабелл, безусловно, обладала непревзойденным вкусом.

В обществе говорили, будто она стала вертушкой и кокеткой после того, как ее избранник, которого леди Аннабелл по-настоящему любила, женился на другой. Но чего не знал никто, думал Драмм, - так это то, что подобное предположение невозможно. Потому что ее единственной любовью была она сама.

- Графиня, - сказал Драмм, обращаясь к ее матери и изображая поклон, простите меня за то, что я не встаю.

- Мой бедный мальчик! - воскликнула та. - Пожалуйста, сидите! Какое несчастье. Но мы рады видеть, что вы уже выздоравливаете. Мы ни за что не упустили бы возможности проведать вас, если бы не услышали, что вы не принимаете гостей. Нам было очень приятно, когда его сиятельство убедил нас в противном и предложил лично сопроводить нас.

"И вы очень довольны, что он преподносит вам мою голову и руку на серебряном блюде", - подумал Драмм и сказал:

- Я рад, что вы пришли, какова бы ни была причина. Но не забывайте, пожалуйста, что мой отец все еще считает меня мальчиком, хотя я не меньше чем на десять лет старше вашей дочери. Вы же знаете, каковы любящие родители вашего поколения, они думают, что их дети остаются детьми, даже когда тем давно уже за тридцать.