Жаклин Рединг - Искушая судьбу

- Прошу вас, Адриан.

Он нахмурился:

- Хорошо. Но позвольте мне сказать вам, что в следующий раз я предпочту видеть, с Кем лежу в постели.

Мара откинулась на подушки, а он плотно закрыл вельветовые занавеси балдахина, оставив их в полной темноте. Она огляделась. Сквозь толстую материю не проникал ни один луч света, Мара ничего не видела и могла только слышать тяжелое дыхание пристраивающегося рядом с ней Адриана. Она лежала очень тихо и старалась расслабиться.

Потом почувствовала, что Адриан наклоняется к ней, и в следующий момент он обнял ее и хотел поцеловать, но его губы наткнулись вместо рта на кончик ее носа.

- Черт побери, тут так темно, что я даже не вижу, что целую.

Чтобы заставить Адриана замолчать, Мара обняла его за плечи и притянула к себе. Сердце ее тревожно билось, все тело напряглось. Она почувствовала, как его руки, соскользнув с ее плеч, переместились на грудь.

На нее нахлынули воспоминания об их первой ночи, о тех желаниях, которые он в ней возбудил, о собственной реакции на них. И вновь, как и тогда, она почувствовала растерянность от новизны ситуации.

С каждым его поцелуем ее напряжение потихоньку спадало. В этой тьме было легко забыть о том, что она собирается соединиться со своим врагом. Она попыталась представить себе, что лежит с Лаэмом, своим бывшим возлюбленным, но даже не смогла вспомнить его лица. Время стерло память о нем, и как она ни старалась представить себе его, единственным образом, возникающим в мозгу, было лицо Адриана, его золотисто-карие глаза, непокорная шевелюра. Бессознательно она протянула руки и, чувствуя приближающиеся к ее груди губы, начала гладить его темные локоны.

Окутанная полной темнотой, не в состоянии видеть, что он делает, Мара испытывала какое-то странное, волнующее возбуждение от его ласк. Она даже не заметила, что он уже расстегнул пуговицы ночной рубашки и вскрикнула от неожиданности, когда его губы сомкнулись вокруг ее соска. Адриан начал ласкать языком ее груди, и по всему телу покатились волны наслаждения, пока соски не стали твердыми, а все тело не начала бить дрожь, которую она не могла остановить, да и не хотела останавливать.

Мара почувствовала, как его руки скользнули по ее бедрам и подняли подол ночной рубашки к талии. Она подняла руки, одним быстрым движением Адриан стянул рубашку через ее голову и бросил в ногах постели.

Теперь она была совершенно обнажена, полностью открыта ему, и Мара внезапно порадовалась тому, что под балдахином было абсолютно темно. Он отпустил ее, и она услышала шуршание шелка его халата. Когда мгновение спустя Адриан снова вернулся обратно, прикосновение его обнаженного тела было горячим и странным образом возбуждающим. Потом он опустился между ее ног и начал целовать тело, спускаясь от груди к животу, время от времени покусывая нежную кожу.

Она почувствовала, как его руки скользнули под ее бедра, раздвигая их, а затем сжали ягодицы. Ощущение чего-то горячего и мягкого на самом интимном месте было неожиданным, а поняв, что это был его рот, Мара чуть не закричала.

Боже мой, как это было не похоже ни на что пережитое ею раньше. Его язык проникал внутрь, ощупывал все уголки, ходил взад и вперед по ее трепетавшей плоти. Руки, сжимающие ягодицы, поднимали ее бедра все выше, все ближе к, этому ищущему рту. Она могла ощущать лихорадочный ток крови по телу, по каждому его сосуду, а рот Адриана все продолжал эту сладостную пытку. Все чувства были обострены, все тело словно звенело, каждый нерв, казалось, кричал от прокатывающихся по телу горячих волн.

Возбуждение все росло, Маре становилось трудно дышать, она вцепилась руками в его шевелюру, безуспешно пытаясь освободиться от этого настойчивого рта; казалось, что больше ей не вынести.

И вдруг весь окружающий мир как будто взорвался во вспышке ослепительно белого сияния, и наконец-то нахлынула волна освобождения от этой сладострастной пытки, вознесшая ее куда-то ввысь. В порыве чувств она выкрикнула его имя и в изнеможении откинулась на подушки, не в состоянии осознавать ничего.

Мара смутно ощутила, как он лег на нее, но была абсолютно не готова, когда он внезапно, торопливо вошел в нее. Потеряв девственность, она вскрикнула от резкой боли и, поняв, что наделала, вся оцепенела.

Лежащий на ней Адриан тоже оцепенел. Он был внутри нее, мог чувствовать, как ее плоть инстинктивно туго напряглась, так туго, что ему было почти больно', в голове царил полный сумбур. Если бы он не был уверен в обратном, то мог бы поклясться, что имел дело с девственницей.