Элизабет Гаскелл - Руфь

Руфь была хороша собой, ласкова, добра и совестлива. Бледное лицо Джемаймы вспыхнуло от негодования на саму себя, когда она поняла, что, признавая положительные качества миссис Денбай, она в то же время ее ненавидела. Даже воспоминание о мраморном лице соперницы болезненно раздражало Джемайму, даже звуки тихого голоса Руфи злили самой своей мягкостью. А несомненная доброта миссис Денбай была для Джемаймы неприятнее любых недостатков, в которых чувствовалось больше человеческой слабости.

«Что за ужасный демон поселился в этом сердце? — спрашивал ангел-хранитель Джемаймы. — Неужели она и вправду одержима бесами? Неужели это то самое жало ненависти, стольких подтолкнувшее к преступлению? Ненависть ко всем тем добродетелям, которые привносят в наши сердца любовь? Гнев, который в те времена, когда мир был юн, заполнил душу старшего брата и привел его к убийству кроткого Авеля?»

— О Господи, помоги мне! Я и не знала, что я так порочна! — громко вскрикнула Джемайма.

Она заглянула в темную, грозную пропасть — в собственную способность ко злу — и ужаснулась. Она боролась с демоном, но он не отпускал ее. И этой борьбе с соблазном суждено было продолжаться еще долго. Неужели пробудилось ужасное чувство ненависти, доводящей часто даже до преступлений, — спрашивала ее совесть? Но как Джемайма ни боролась с этим чувством, ей все-таки не удавалось его преодолеть.

Весь следующий день она просидела дома, представляя себе, как другие весело собирают землянику в Скорсайдском лесу. Каждый раз, когда она воображала, как хорошо им там и как мистер Фарквар оказывает знаки внимания краснеющей, застенчивой Руфи, она чувствовала острые уколы ревности и в то же время принималась упрекать себя за это. Джемайма встала и пошла пройтись, чтобы физическими усилиями успокоить свое разыгравшееся воображение. Однако она мало ела в течение дня и чувствовала себя слабой, особенно в залитом солнцем саду. Даже прогулка по траве в тени орешника была невыносима из-за палящего августовского зноя. Тем не менее сестры, вернувшись с прогулки, нашли ее именно в саду: она прохаживалась быстрым шагом по аллее, словно пыталась таким образом согреться в холодный зимний день. Девочки сильно утомились и уже не щебетали, как накануне, а между тем Джемайма жаждала услышать подробности, которые только усилили бы ее волнение.

— Да, Леонард ехал на лошади вместе с мистером Фаркваром. Ах, как жарко! Джемайма, присядь, и я расскажу тебе все, что было! Не могу же я говорить, когда ты все время ходишь?

Джемайма присела на газон, но тут же вскочила.

— Я не могу сегодня усидеть на одном месте, — сказала она. — Рассказывайте, а я буду ходить туда-сюда.

— Но я не могу кричать! Я и говорю-то с трудом от усталости. Ну так вот. Мистер Фарквар довез Леонарда…

— Ты это уже говорила! — резко прервала ее Джемайма.

— Ну, тогда я не знаю, что еще тебе рассказать. Кто-то побывал там после нас и собрал всю землянику вокруг серой скалы… Послушай, Джемайма, — сказала Лиза слабым голосом, — у меня кружится голова, мне что-то нехорошо.

И она опустилась на траву в обмороке. Теперь скованная энергия нашла себе выход. Чувствуя небывалую силу, Джемайма подняла бесчувственную сестру на руки. Она приказала Мери бежать вперед и все приготовить, а сама отнесла Лизу через выходившую в сад дверь дома наверх, в свою комнату, где сквозь открытое окно приятно веял легкий ветерок, колыша зелень винограда и жасмина.

— Мери, принеси еще воды и беги скорее за мамой, — сказала Джемайма, видя, что обморок не проходит, хотя больная уложена в постель и спрыснута водой.

— Милая, милая Лиза! — приговаривала Джемайма, целуя бледное личико сестры. — Ты ведь любишь меня, милочка!

Дальняя прогулка в жаркий день оказалась слишком утомительной для слабенькой Лизы, и она всерьез заболела. Понадобилось много времени, прежде чем к ней возвратилось здоровье и силы. После обморока она пролежала много солнечных осенних дней, вялая, лишившаяся аппетита, сначала на диване в комнате Джемаймы, куда ее сразу отнесли, а потом на своей кровати.

Миссис Брэдшоу вздохнула с облегчением, когда узнала причину обморока: обычно она не могла успокоиться до тех пор, пока не находила причины нездоровья или болезни членов своего семейства. Что касается мистера Брэдшоу, то он искал утешение беспокойству о здоровье дочери в возможности обвинить кого-нибудь. Он не мог, подобно своей жене, довольствоваться одними фактами, ему нужно было увериться, что кто-то виноват в случившемся и что в противном случае все было бы хорошо.