Элизабет Гаскелл - Руфь

Может быть, и Руфь внешне несколько изменилась, но что касается перемен в ее взглядах, настроениях и симпатиях, то их, если они и были, никто не замечал, включая и саму Руфь.

Иногда мисс Бенсон говорила Салли:

— Как похорошела Руфь!

На это Салли отвечала грубовато:

— Да ничего, недурна. Но красота обманчива. Это ловушка и западня, и я благодарю Бога, что Он избавил меня от подобных капканов и ружей для охоты на мужчин.

Но даже Салли не могла втайне не любоваться Руфью. Румянец первой юности исчез, зато взамен лицо Руфи приобрело цвет, подобный слоновой кости, и атласную гладкость кожи, говорившую о совершенном здоровье. Ее волосы казались еще темнее и гуще, чем раньше. Глаза, в которых внимательный наблюдатель мог угадать прежние страдания, имели задумчивое выражение, и оно заставляло удивляться их глубине и стремиться вновь в них вглядеться. В ее лице, фигуре, манерах было заметно возрастающее чувство собственного достоинства. Казалось, после рождения ребенка она даже стала выше ростом. И хотя Руфь жила в очень скромном доме, жизнь, которую она вела, и люди, ее окружавшие, изменили ее. Шесть или семь лет назад всякий сказал бы, что Руфь не леди по рождению и воспитанию. Но теперь Руфь оказалась бы на своем месте и в высшем обществе и самый придирчивый судья из числа великосветских людей принял бы ее за равную, хотя она и не была знакома со всеми условностями этикета. Это незнание Руфь охотно признавала, потому что по-прежнему, как ребенок, была лишена чувства ложного стыда.

Вся ее жизнь заключалась в ее сыне. Руфь часто боялась, что слишком сильно любит его — сильнее Бога, однако не решалась молиться о том, чтобы Бог уменьшил ее любовь. Но каждый вечер Руфь становилась на колени возле своей кровати и в тихой полуночи, когда только звезды глядели на нее с небес, обращалась к Господу с признанием в том, о чем я только что сказала: что любит сына слишком сильно, но не может и не хочет любить его меньше. Руфь говорила со Всемогущим о своем единственном сокровище так, как не говорила ни с одним земным другом. И любовь к ребенку вела ее к Божественной любви, и Всеведущий читал то, что было записано в ее сердце.

Возможно, это был предрассудок, и я даже думаю, что дело обстояло именно так, однако Руфь никогда не ложилась без того, чтобы не взглянуть в последний раз на своего мальчика и не сказать: «Да свершится воля Твоя!» И даже предчувствуя грядущие несчастья, она знала, что ее сокровище находится под невидимой охраной. Леонард просыпался поутру розовый и светлый, словно его сон оберегали чистые Божьи ангелы по молитве его матери.

То, что Руфь каждый день надолго уходила из дому к детям Брэдшоу, только увеличивало ее любовь к Леонарду. Все на свете способствует любви, если исходит из чистого сердца. Какова же была ее радость, когда после момента смутного страха («Что, если Люси умерла?» — сказал я в первый раз… [13] У. Вордсворт. «Люси». Перевод С. Я. Маршака. ) она видела веселое личико сына, который встречал ее дома. Леонарда никто не учил ждать маму, но он прислушивался к каждому шороху и, заслышав ее стук в дверь, бросался отпирать ее. Был ли он в саду или изучал сокровища, хранившиеся наверху в чулане, — стоило только мисс Бенсон, ее брату или Салли позвать мальчика для выполнения этой его маленькой работы, он тут же кидался ее выполнять. И радостные свидания никогда не теряли своей прелести ни для матери, ни для сына.

Семейство Брэдшоу было очень довольно работой Руфи, о чем мистер Брэдшоу неоднократно объявлял как ей самой, так и Бенсонам. Однако Руфь всякий раз вздрагивала, услышав его высокопарное одобрение. Покровительство, как мы уже заметили, было любимым развлечением мистера Брэдшоу. И когда Руфь видела, как спокойно и скромно мистер Бенсон принимал многочисленные похвалы, которые перевесило бы простое сердечное слово, сказанное равному, она старалась смирить свой дух и признать, что добро, несомненно, присутствует и в мистере Брэдшоу. Он становился все богаче и успешнее, этот хитрый и дальновидный купец, совершенно не скрывавший презрения ко всем, кто не мог достичь такого же успеха. Но ему было недостаточно высказать свое мнение о тех, кто менее счастлив в достижении богатства, чем он сам. Любая моральная ошибка или провинность вызывала у него самое беспощадное осуждение. Не запятнанный сам никакими проступками ни в своих собственных глазах, ни в глазах тех, кто брался судить о нем, всегда прекрасно и мудро распределявший цели и средства, он мог позволить себе говорить и действовать со всей суровостью, уверенный в собственном превосходстве, и всегда выставлял себя в качестве примера другим. Не было такого несчастья или греха, совершенного другими, который мистер Брэдшоу не проследил до самых корней и не сказал бы потом, что давно предсказывал нечто подобное. Если чей-нибудь сын оказывался негодяем, мистер Брэдшоу судил его беспощадно, говоря, что это можно было бы предотвратить, если бы в доме, где воспитывался молодой человек, строже придерживались правил морали и религии.