Энн Стюарт - Под покровом ночи

Одним глотком Кэссиди осушила бокал. Она никогда не увлекалась спиртным, а сегодня к тому же почти ничего не ела. Виски ударило ей в голову. Одуряюще, едва не оглушив.

- Вы... любили их? - спросила она заплетающимся языком, в глубине души сознавая, что не должна ничего говорить. Что должна лишь собраться с силами и - бежать со всех ног куда глаза глядят...

Тьернан устремил на неё скорбный взгляд.

- Больше жизни, - просто ответил он. И Кэссиди впервые за все время поняла: на этот раз он говорит правду.

* * *

Все-таки ему удалось её напоить. Другому на его месте было бы даже забавно, что Кэссиди Роурки, дочь ирландского писателя, способного закладывать за ворот не хуже портового забулдыги, способна так быстро опьянеть от ирландского виски. Он мог бы почувствовать себя виноватым. Или наоборот - окрыленным и торжествующим. Мог бы. Однако почувствовал Тьернан совсем иное: холодную и тупую тяжесть внизу живота и в темной дыре, где когда-то билось его сердце.

Кэссиди едва не удалось пробудить его к жизни, и Тьернан одновременно негодовал и сердился на неё за это. Из-за Кэссиди плотный кокон молчания и смерти, которым он себя окутал, потихоньку начал разматываться, а он слишком нуждался в ней, чтобы противиться этому влиянию.

Да, он отчаянно нуждался в Кэссиди. Цеплялся за нее, как за спасительную соломинку. Но и подпускать её к себе слишком близко он не смел. Не имел права. Нужно было просто взять и удалиться из комнаты заседаний, оставив эти подлые и самодовольные рожи взирать ему вслед, видя в нем жестокого и коварного убийцу, совершившего самые чудовищные и дикие преступления против человечности. Невинные, но осуждающие физиономии. Эх, глупцы!

Однако он не нашел в себе достаточно сил для такого поступка. А ведь считал себя железным, непробиваемым. И тем не менее так и не сумел уйти и оставить Кэссиди там - выслушивать всякие мерзости про него. Ему не хотелось оставлять её ни с Шоном, ни с Марком, ни со своим тестем. Меньше всего на свете он хотел оставить её наедине с отставным генералом Эмберсоном Скоттом.

Скотт мог обратить в свою веру любого. Кого угодно. Он мог обратить самого набожного квакера в "зеленого берета", убежденного демократа - в республиканца, а злющего пса - в ленивого кота. Если у Кэссиди оставались хоть какие-то сомнения относительно его вины, генерал Скотт развеял бы их в два счета.

Нет, этого он допустить не мог. Кэссиди всегда должна оставаться в состоянии подвешенности, неуверенности, сомнения и страха.

Конечно, он всегда мог сказать ей правду. Всю правду.

Тьернан внимательно посмотрел на нее. Кэссиди сидела напротив, тщетно пытаясь собрать вокруг себя остатки достоинства, словно разорванную шаль. Как воспримет она правду, которую он до сих пор так и не осмелился поведать ни одной живой душе?

Должно быть, заорет благим матом и кинется наутек.

Нет, сперва он должен завладеть ею. Завладеть целиком, с потрохами. Она должна принадлежать ему телом и душой, и лишь тогда он приоткроет перед ней завесу правды. Он должен настолько привязать Кэссиди к себе, чтобы она даже не помышляла не только о побеге, но даже о каком-либо сопротивлении. Она должна покорно воспринять его таким, каков он есть, и делать то, что он ей прикажет.

Правда принадлежала ему и только ему. Шон, конечно, считал, что правду постепенно узнает и он, однако непомерная гордыня вкупе с неистребимым самолюбием ослепляли его. Да, книгу он, несомненно, творил блестящую. Но то, что он в ней излагал, было далеко от правды.

А настоящую правду Ричард собирался унести с собой в могилу. Даже если закон и лазейки в американской системе правосудия сумеют спасти его от смертной казни, в тюрьме его рано или поздно прикончат. Скотт был прав - и самые закоренелые уголовники не щадили детоубийц, и даже в их среде наверняка найдутся многие, считающие, что, отправив его на тот свет, покупают себе индульгенцию перед Господом.

Как бы то ни было, в первую очередь ему предстояло доставить Кэссиди Роурки в отцовскую квартиру до возвращения остальных. Проводить в спальню и залезть под юбку. Тьернану не терпелось раздеть её, пробудить в ней желание, заставить возжаждать его. Безудержно и самозабвенно, куда сильнее, чем сейчас.

И потом уйти. Оставив стонать и страдать от безумного желания и неудовлетворенной страсти. Чтобы в следующий раз она встретила его готовенькая. И готовая на все. Тогда повернуть вспять будет невозможно. Ни ей, ни ему.