Роковая ночь

— Знайте, о господин, что положение в нашем доме очень изменилось с тех пор, как вы покинули госпожу Ханзаде. Правитель острова приказал ей выйти замуж за одного из старых вельмож. Этот знатный старик был влюблен в мою госпожу, и царь принудил ее уступить его домогательствам… — и тут, увидев, как сильно подействовала на меня эта новость, слуга перебил себя: — Но вы сами в том виноваты, господин мой! Почему вы не захотели перейти в нашу веру? — и, подумав, добавил: — Не знаю, стоит ли сообщать ей о том, что вы вернулись. Но все же я не буду лишать вас надежды. Не убивайтесь! Одна из служанок ей передаст, что вы здесь, и скажет, что мысль о разлуке с госпожой Ханзаде не дает вам покоя и что вы от всего сердца оплакиваете ее несчастную участь, горюя об этом браке со старым вельможей, которого она не любит!

— Да, да! — согласился я с ним. — Пусть так и будет! — и он поклялся, что выполнит все, как сказал.

Месяц прошел в неизвестности. Я уверился в том, что уже никогда больше не услышу о Ханзаде. Я переехал в загородный дом Хабиба, расположенный на берегу реки, в четырех фарсангах от города, и там проводил время в прогулках. Однажды, шагая вдоль берега, я набрел на изящное сооружение, предназначенное для ритуальных сожжений. По здешней религии, умершие должны быть преданы пламени, а жены следуют в огонь за почившими мужьями. На некотором расстоянии от этого строения я заметил несколько человек, явно принадлежавших к вере огнепоклонников: они были заняты тем, что связывали наподобие шалаша прутья. Я подошел поближе и спросил их:

— Чем это вы здесь занимаетесь?

Они ответили:

— Умер один из первых людей в государстве, и через пять-шесть часов его тело должно быть сожжено на этом месте. Здесь же будет предана огню и верная жена старого сановника.

Время этого ужасного ритуала близилось, и к месту сожжения стала приближаться процессия: пронесли несколько паланкинов, сопровождаемых рабами — одни из них несли знамена, другие били в барабаны. Явился и сам царь Сарандиба, восседавший в беседке с навесом, установленной на спине слона. Двенадцать вельмож сопровождали повелителя острова. Еще часа через три вокруг погребального храма и приготовленного жрецами костра собралось много тысяч человек — мужчин, женщин, детей… Я протолкался сквозь толпу и увидел место сожжения как раз в ту минуту, когда выступившие для совершения обряда жрецы опустились на колени в ожидании.

Уже смеркалось. Взоры всех собравшихся обратились туда, откуда в круг въехали тринадцать всадниц с закрытыми лицами. Все они были увенчаны золотыми коронами, с жемчужными ожерельями на шеях и алмазными серьгами в ушах; на их руках блестели золотые браслеты и кольца. Одна из них, ехавшая впереди всех на белой лошади, спустилась и подошла к ручейку, вблизи которого был приготовлен костер. Это была вдова государственного сановника, умершего накануне. Женщина омыла тело мужа в ручье, как полагалось, затем жрецы перенесли его на специальное возвышение из соломы, перемешанной с серой. Вдова обошла его кругом, вымыла лицо и руки, обняла своих служанок, сопровождавших ее к месту казни, и даровала им свободу. После этого она приготовилась принести себя в жертву. Я подобрался поближе к ручью, наблюдая, как женщина безо всякого страха готовится принять свой конец, и — о великий боже! — когда она подняла серебряную пластинку, которая скрывала ее лицо, я увидел Ханзаде! Каково же было мое изумление! Я восклицал:

— О Господи! Могу ли я вынести это зрелище! — а между тем она уже отдавала себя в руки жрецов, которые увещевали ее вести себя достойно и твердо, чтобы заслужить блаженство в загробном мире. Ханзаде зажгла факел и поднесла его к возвышению из соломы и серы, а сама вошла в устроенный из прутьев шалаш, который был сооружен на моих глазах. Вспыхнуло пламя. Горе переполняло меня, и, подавленный невыразимой печалью, я вернулся в свое жилище. В этот же вечер меня навестил Хабиб. Он спросил, какова причина моей скорби, и, узнав, удивился.

— Странно, — сказал он, — что эта знатная дама погибла по собственной воле единственно из преданности старому вельможе, которого не любила! Никто не принуждал ее приносить себя в жертву покойнику. Здешний царь издал распоряжение, согласно которому глава городской общины непременно беседует с теми вдовами, которые заявляют о своем желании взойти на костер; он старается разубедить их. Если же какая-нибудь из них тем не менее кончает свои дни в погребальном пламени, то делается это вопреки воле городского наместника: женщины, которые на это идут, убеждены в том, что это добровольное самосожжение принесет им в потустороннем мире вечное счастье… Значит, Ханзаде принудила себя без страха принять смерть, зная, что в память о ней на месте сожжения будет установлено ее изваяние.