Джудит Тарр - Трон Исиды

— Я знаю, — миролюбиво согласился Антоний. — Так говорят те, кто слушает Октавиана. Ему очень на руку выставить меня полудурком, который упивается вином и целыми днями валяется в объятиях Клеопатры. Если бы я спился и испустил дух на ложе моей царицы, он был бы счастлив, и даже, по возможности, приблизил бы этот момент. Но пока что Октавиан пытается смешать с дерьмом мою репутацию в Риме и сделать мое имя посмешищем для любого бродяги. Однако хорошо смеется тот, кто смеется последним. А последним буду я. Не сомневайся, Луций Севилий.

— Хотелось бы верить, — проговорил Луций.

Антоний вдруг сжал его руку железной хваткой. Пальцы были теплыми, сильными и крепкими, как скала, несмотря на кувшины вина, которые триумвир влил в себя.

— Не сомневайся, — повторил он. — Это моя игра, Луций Севилий, гаруспик. На самом деле царица в моей власти, а не наоборот, что бы там ни болтали в Риме и на задворках Александрии.

Луций Севилий взглянул в его янтарные глаза. Такие слова легко принять за протест мужчины, которого обвела вокруг пальца женщина, но Антоний вовсе не напоминал одураченного любовника — в его взгляде чувствовалась сила. Луций попытался взглянуть глазами постороннего на Антония — супруга, с головой ушедшего в отношения с женой и с пасынком, которого он сделал своим сыном; Антония — гуляку, отдающегося увеселениям и развлечениям со всей мощью неистощимого темперамента в чужеземном… впрочем, уже своем городе. Он не увидел ничего нового: восточный царь на золотом троне, душа компании Неподражаемых, непременный участник многочисленных попоек, любовник и супруг египетской царицы.

Да, все это на самом деле было так — но, тем не менее, он оставался Антонием, Марком Антонием, триумвиром Рима. Такое заключение не особенно успокоило Луция. Антоний был воплощением власти, у которой свои пути и законы. Были ли это законы Рима, Египта или самого Антония — Луций сказать не мог. Он не обладал даром Дионы читать в сердцах мужчин, а его дар гадать по печени овцы и полету птиц мало чем мог помочь здесь, в этой зале, наполненной одуряющими запахами благовоний и вина.

— Октавиан — всего лишь раб своих желаний, — сказал Антоний, по-прежнему крепко, уже почти до боли сжимая руку Луция. — И то, что они иногда служат нуждам Рима, — чистое совпадение, в лучшем случае. А мои действия здесь — и есть истинное служение Риму. Я покорил Восток во славу Roma Dea , что бы там ни болтали и как бы это ни выглядело. И буду править им твердой рукой, и сын мой будет править после меня.

— Сын? Или сыновья?

— Мои египетские сыновья — цари Востока. Но мой сын-римлянин — наследник Рима.

— Цезарь поступил точно так же, когда завещал Рим племяннику, — заметил Луций.

— Тем больший он дурак, — отозвался Антоний. — Цезарь прекрасно знал, что из себя представляет этот парень. Лучше бы он оставил Рим Цезариону — хотя Рим бы не смирился с таким положением дел. Римляне уже выставили Клеопатру сущим чудовищем.

— Возможно, Цезарь надеялся, что Октавиан сможет продолжить начатое им. Или — ты не допускаешь такое? — предвидел, что, как только его не станет, ты вспомнишь о Клеопатре и начнешь искать с ней союза, который она сама же и предложит.

— Скорее всего, ничего он не хотел, кроме того, чтобы о нем помнили. Может быть, ему было наплевать, что случится после его смерти и кто после него приберет к рукам Рим.

— Может быть. Он ведь был — и есть — Божественный Юлий. А кто может знать, что у богов на уме?

— Меня египтяне тоже называют богом, — озорно ухмыльнулся Антоний, блеснув ослепительно-белыми зубами. — Не могу сказать, что слишком гожусь на эту роль, разве что на ложе с моей царицей. Тогда я воистину владыка мира.

— А когда ты изображаешь солнце на троне, а дети, словно луны, толпятся у его подножия?

— Это всего лишь представление, — отмахнулся Антоний. — Лицедейство, дающее людям повод почесать языки, а Риму — поскандалить. Рим обожает скандалы. Я дам их ему с лихвой — а потом и Октавиана, на блюде, с гранатом во рту.

— Если только он первый не принесет на этом блюде тебя.

— Игра есть игра, — не без удовольствия произнес Антоний. — И я принял вызов. Помнишь, что сказал Александр перед смертью? Когда его спросили, кому он завещает царство? Он ответил: «Сильнейшему». И этим все сказано — «сильнейшему»!

— Ждать — тоже проявление силы, — заметила Клеопатра. — А не только атаковать.

— Да, на войне часто приходится ждать. — Диона вздохнула. Беременность подходила к концу, и она очень устала. Ей приходилось не на шутку бунтовать, чтобы урезонить слуг, неожиданно ставших хозяевами положения; они вдруг взяли на себя труд решать, насколько их госпожа изнуряет себя, отправляясь в паланкине во дворец и пред очи царицы, словно царицей — и к тому же немощной — была она сама.