— А ведь они присягнули бы вам на верность, дон Юскади, — сказала леди Фарререн. — Все до единого. И даже я.
Эрик пожал плечами и аккуратно вытер меч шелковым кашне Джоунса. Глянул на леди Фарререн вдоль клинка. Спросил:
— А что мне делать с вами?
— А разве вы не убьете меня?
Эрик снова пожал плечами, но меч не убрал.
— Я не вижу смысла убивать вас, но, возможно, вы станете опасны в будущем.
— Для людей я и сейчас опасна.
Эрик рассмеялся.
— Как-то раз я спросил мою подругу, — она знает, кто я, — как она относится к тому, что вампир убивает от семидесяти до трехсот человек в год. Она в ответ спросила, сколько детей ежегодно умирает в Британии от недоедания и жестокого обращения — проще говоря, от голода и побоев. Я не знал, и она назвала цифру. Это больше, чем я убил за всю жизнь.
— Вы думаете, это нас оправдывает?
— Я думаю, что мы убиваем тех, кто и так должен умереть. И для большинства смерть — не худший выход. Может, в следующий раз они родятся удачнее.
— Не все, как вы, любят чахоточных. Я, например, предпочитаю здоровых и крепких. Не обязательно трезвых.
— Леди Фарререн, я не стану убивать вас сейчас. Но сохрани вас Господь от создания птенцов! Я вернусь и убью и птенца, и мастера.
— Вы обрекаете меня на одиночество. Это пытка.
— Только не вздумайте ехать в Европу.
— Вы мне запрещаете?
— Как можно? Но я сам еду туда — завтра утром. Мне не хотелось бы, чтобы вы предупредили остальных, и не хотелось бы встретить вас, скажем, в Вене.
— Как вы изменились!
— Да, физически — сильно.
— Раньше вы никогда не угрожали впрямую, тем более — женщине.
— Я и сейчас не угрожаю женщине. Я лишь сказал, что любой мастер вампиров и его птенцы в этом городе обречены.
— Значит, теперь вы — Мастер Лондона. Неуязвимый для солнца, серебра и прочих бед. Кем же вы питаетесь, дон Юскади?
— Это не должно интересовать вас, Элизабет. Но будьте уверены, что вас я на обед вряд ли позову. Прощайте.
И Эрик исчез. Элизабет Фарререн не почувствовала его ухода, как не почувствовала появления.
Спорить с Беатриче было бессмысленно. В Париж они поехали вместе. Регис просил их вернуться в Лондон на Рождество. Они не обещали.
«Лендровер» и мотоцикл остались в Лондоне. А меч, кистень и ведьмачья куртка были в багаже. Эрик взял с Беатриче обещание, что она не будет снимать серебряный воротник.
Они приехали в Париж ранним утром. Было еще темно, желтый свет фонарей, запах угля и нефти, мокрой шерсти, бензина, сигарет, дрянного кофе, умирающих цветов, свистки поездов, звуки клаксонов, крики носильщиков, гомон пассажиров заставили Беатриче сжать виски пальцами в черной лайке и поморщиться.
— Я ненавижу такие места в такое время, — пожаловалась она. — Хоть бы снег шел, а то так, мерзость какая-то, до земли не долетает.
В такси Беатриче по-детски прижалась к Эрику — совершенно несвойственный для нее жест. Он обнял девушку, поцеловал в смуглый лоб. Он чувствовал: ей действительно плохо, хуже, чем в Лох-Сторке после Груммара. Боль была не физическая, душевная, но ни Беатриче, ни Эрику не было от этого легче.
В «Рице», чувствуя внутренний вопль протеста, Эрик все же снял два смежных люкса. Не хотелось попусту рисковать. Но приняв душ и переодевшись, Эрик пошел к Беатриче. Она сидела в постели, свернувшись в тесный напряженный клубочек. Эрик присел рядом, выдернул шпильки из поблескивающего влагой узла волос.
— Люблю смотреть, как они струятся, — сказал он. — Может, вернешься в Лондон?
Беатриче покачала головой, повернулась к Эрику, прижалась щекой к его груди.
— Это пройдет. Просто я не люблю центральную Францию, здесь нет души. А Париж меня просто высасывает.
— Не замечал такого. Впрочем, последний раз я провел в Париже всего неделю, а до этого был здесь еще в правление Короля-Солнце. Тогда город был иным. А провинция тебе нравится?
— Камарг, а еще все, что к югу от Гаронны. Жаль, что сейчас зима. Хотя в Камарге и зимой хорошо.
— Я был бы спокойнее, если бы ты уехала из Парижа. Пятнадцать лет назад здесь было больше вампиров, чем в Лондоне.
— А сколько было в Лондоне?
— Гриппен, пять его птенцов, Штольц из Вены и я.
— Итого восемь. Я бы не сказала, что это много.
— В Ливерпуле жила хозяйка с двумя или тремя птенцами, и этого оказалось много: их выследили и убили в конце правления королевы Виктории. А в Париже в 1905 году была хозяйка и двенадцать птенцов, трое из которых вполне могли начать сами создавать вампиров.
Читать дальше