Нил Стивенсон - Интерфейс

Это было самым тяжелым аспектом жизни после инсульта. Коззано еще не успел перестроить жизненные ожидания. Когда эти ожидания сталкивались с реальностью, становилось очень больно.

Новости перетекли в рекламу лекарства от гриппа. Затем ведущий вернулся, чтобы сообщить Америке, когда состоится очередной выпуск новостей. И тут же началась следующая программа: «Свидание вслепую на скрытую камеру».

От неспособности переключить канал достаточно быстро Коззано охватило отвращение к самому себе. У него возникло ощущение, что если он не управится менее чем за десять секунд, ублюдочная программа искалечит его физически.

Пульт управления лежал на столе справа, рядом с действующей половиной тела. Он потянулся к нему, но он лежал чуть-чуть слишком далеко – он мог коснуться его ребром ладони, но не пальцами. Он попытался изогнуть руку, но к собственной досаде проделал это слишком торопливо и в итоге оттолкнул его еще дальше. Пульт закружился по столу, свалился с края и зарылся в мохнатый ковер. Теперь он лежал между столом и корзиной, полной старых газет: двухнедельная груда «Трибьюн», «Нью-Йорк Таймс» и «Уолл Стрит Джорнал», все не читанные.

Ему не дотянуться до проклятой штуковины. Придется звать на помощь Патрицию.

На экране истерические аплодисменты стихли, чтобы ведущий смог отмочить еще несколько шуток. Юмор был вульгарно-половой – того сорта, от которого даже девятиклассник смутится, но публика упивалась им: пергидрольные девицы, толстухи средних лет и калифорнийские серферы дружно складывались пополам, бессильно разевая рты. Ведущий сатанински хохотал прямо в камеру.

– Проклятье! – сказал Коззано.

Патриция мыла посуду на кухне, открыв воду на полную, и не услышала бы его.

Он и не хотел, чтобы она его слышала. Он не хотел молить Патрицию вернуться в комнату и переключить за него канал. Это было выше его сил.

Смотреть эту программу тоже было выше его сил. Уильям Э. Коззано смотрел «Свидание вслепую на скрытую камеру». На другом конце города Джон, Джузеппе и Гильермо переворачивались в своих могилах. Внезапно слезы навернулись ему на глаза. Это произошло без предупреждения. Он не плакал с самого удара. И вот он всхлипывает, слезы струятся по лицу и капают с подбородка на одеяло. Он взмолился богу, чтобы Патриция не явилась прямо сейчас. Он должен перестать плакать. Это никуда не годится. Это попросту унизительно; Коззано сделал несколько глубоких вдохов и восстановил контроль. Почему-то самым важным сейчас было не допустить, чтобы Патриция обнаружила, что он плакал. Сидя в кресле и пытаясь не смотреть в сторону телевизора, Коззано позволил взгляду блуждать по комнате, пытаясь сконцентрироваться на чем-то еще.

В дальнем углу гостиной находилась двустворчатая дверь на роликах, ведущая в маленький чулан. Коззано редко им пользовался. В нем стояла конторка, на которой он подбивал счета. У одной из стен стоял красивый старинный оружейный ящик. Как и вся прочая мебель в доме Коззано, он был изготовлен в конце девятнадцатого века из твердого дерева знающими свое дело людьми. В одном этом ящике было больше цельного дерева, чем можно найти в некоторых современных домах. В верхней части находилось отделение для длинноствольного оружия с двумя дверцами толстого стекла, запертыми на тяжелый латунный замок. Из замка торчал здоровенный ключ. Коззано хранил в этом отделении дюжину дробовиков и две винтовки: все ружья отца и деда плюс несколько его собственных. Был там помповый дробовик, которым он пользовался во Вьетнаме – уродливое, дешевое, покрытое шрамами чудовище, красноречивое свидетельство природы той войны. Коззано хранил его, как напоминание о реальности. Дробовик резко выделялся среди изящных ружей, богато декорированных коллекционных образцов, подаренных разными богатыми сикофантами.

Выше и ниже длинноствольного оружия с крючков свисали пистолеты. Нижнюю часть шкафа занимали маленькие ящики с покрытыми резьбой передними панелями, в которых он держал боеприпасы, масло, ветошь и другие мелочи.

Сидя в соседней комнате в кресле-каталке, Коззано поставил маленький эксперимент. Он поднял правую руку, чтобы посмотреть, как высоко он способен дотянуться. Он был совершенно уверен, что достаточно высоко, чтобы повернуть гигантский ключ оружейного шкафа. Если же нет, он всегда мог вытолкнуть себя из кресла и несколько секунд удерживать равновесие, стоя на правой ноге. Шкаф был большим и тяжелым, и он, вероятно, мог встать, уцепившись за него. Стало быть, дверцы он, скорее всего, откроет. После этого можно было завладеть одной из пушек. Разумнее всего, видимо, было бы сосредоточиться на пистолетах, поскольку ружья были слишком тяжелыми и длинными, чтобы управиться с ними одной рукой. «Магнум .357». Самое то. Он помнил, что у него были патроны под него, и что лежали они в верхнем ящике справа – легко дотянуться. Он мог отщелкнуть фиксатор, удерживающий барабан на месте, и позволить ему выпасть на ладонь. Затем он перекатил бы его на колени, чтобы он улегся в углубление в одеяле, между бедер. Потом он открыл бы ящик и достал пригоршню патронов. Он вставил бы несколько в барабан – хватит и одного – и защелкнул барабан на место. Он прокрутил бы барабан, чтобы заряженная ячейка встала в боевую позицию.