Дэвид Геммел - Легенда

– Так вот, я с высоко поднятой головой не уйду.

– Нет, не понимаю я тебя. Ты все время твердил, что крепость мы не удержим. Теперь у нас появилась возможность уйти. Почему бы тебе не сказать спасибо и не пойти вместе с нами?

– Потому что я дурак. Передай всем в деревне привет от меня.

– Ты же знаешь, что я без тебя никуда не пойду.

– Ты-то хоть, Брег, не дури! Тебе есть ради чего жить. Подумай только, как маленький Леган бросится к тебе, подумай, сколько историй ты сможешь рассказать. Иди домой. Иди!

– Нет. Не знаю, почему ты остаешься, но я останусь с тобой.

– Не надо. Я хочу, чтобы ты вернулся домой, правда хочу. Если ты этого не сделаешь, некому будет рассказать даже, какой я герой. Серьезно, Брег. Мне будет гораздо легче, если я буду знать, что ты далеко от всего этого. Князь прав. Такие, как ты, люди сыграли свою роль – и сыграли блистательно. Что до меня… я просто хочу остаться, вот и все. Я много чего узнал здесь – о себе и о других. Я нигде больше не нужен. Путного крестьянина из меня никогда не выйдет, и нет у меня денег, чтобы сделаться купцом, а для принца я породой не вышел. Так, перекати-поле. Здесь мне самое место – с такими же, как я. Прошу тебя, Бреган, прошу – уходи!

На глазах у Брегана выступили слезы, и друзья обнялись. Молодой крестьянин встал.

– Надеюсь, у тебя все будет хорошо, Джил. Я всем расскажу про тебя – обещаю. Удачи тебе!

– И тебе, пахарь. Захвати свой топор – пусть его повесят в ратуше.

Джилад посмотрел, как Бреган идет через калитку к замку. Тот оглянулся напоследок, помахал рукой – и ушел.

Всего Дрос покинуло шестьсот пятьдесят человек.

Две тысячи сорок осталось – не считая Лучника, Каэссы и еще пятидесяти стрелков. Остальные разбойники, выполнив свое обещание, вернулись в Скултик.

– Чертовски мало нас теперь, – проворчал Друсс.

– Никогда не любил излишней толчеи, – беззаботно бросил Лучник.

Хогун, Оррин, Рек и Сербитар остались на местах, а Друсс с Лучником вышли в ночь.

– Не отчаивайся, старый конь, – сказал Лучник, хлопнув Друсса по спине. – Могло ведь быть и хуже.

– Это каким же манером?

– У нас могло бы, к примеру, кончиться вино.

– Оно и так кончилось.

– Да ну? Ужасно. Ни за что бы не остался, если б знал. Но у меня, к счастью, еще завалялась пара бутылок лентрийского красного. Хоть сегодня попируем – а глядишь, и на завтра останется.

– Хорошее дело. А еще можно поберечь его пару месяцев, чтобы созрело маленько. Лентрийское красное, как бы не так! Это твое пойло гнали в Скултике из мыла, картошки и крысиных потрохов. Надирские помои и то приятнее.

– Тебе виднее, старый конь, – я их помоев не пробовал. Мой напиток вполне пригоден.

– Пойду лучше пососу надирскую подмышку.

– Прекрасно! Тогда я сам все выпью.

– Не вскидывайся, парень, – я с тобой. Всегда считал, что друзья должны страдать вместе.

Артерия вильнула под пальцами Вирэ, как змея, выбросив кровь в брюшную полость.

– Крепче! – приказал кальвар Син. Он погрузил обе руки в рану, лихорадочно стараясь зашить внутренний разрыв и отталкивая в сторону голубоватые скользкие внутренности. Это было бесполезно, и Син это знал, но почитал своим долгом пустить в ход все свое мастерство. Жизнь, несмотря на все усилия, уходила сквозь пальцы. Еще стежок, еще одна победа, давшаяся слишком дорогой ценой.

Раненый умер на одиннадцатом стежке, стянувшем его желудок.

– Умер? – спросила Вирэ. Кальвар кивнул и распрямил спину. – А кровь все течет.

– Через пару мгновений перестанет.

– Я думала, он будет жить, – прошептала она.

Кальвар вытер окровавленные руки полотном, подошел к ней, взял за плечи и повернул к себе.

– На это у него имелся один шанс из тысячи, даже если бы я остановил кровотечение. Копье пробило ему селезенку, и гангрена была почти неизбежна.

Ее глаза были красными, лицо серым. Она моргнула и содрогнулась всем телом, глядя на умершего, но слезы не потекли.

– Мне казалось, у него борода, – растерянно сказала она.

– Это у предыдущего.

– Ах да. Он тоже умер.

– Тебе надо отдохнуть. – Син, поддерживая Вирэ, провел ее через палату, между рядами трехъярусных коек. Служители тихо сновали по проходам. Здесь разило смертью, и сладкий, тошнотворный запах гниения смешивался с горечью обеззараживающего сока лорассия и горячей воды, приправленной лимонной мятой.

Возможно, дело было как раз в тяжелом запахе, но Вирэ с удивлением убедилась, что колодец не иссяк и она по-прежнему может плакать.