Дэвид Геммел - Легенда

Карин – добрый, заботливый, любящий муж. Очень хороший человек. Уложив ребенка в колыбельку, она прошла в маленькую спальню и закрыла от шума окно. Скоро придут надиры. Дверь разнесут, и грязные дикари ворвутся сюда, разорвут ее одежду…

Мейри закрыла глаза.

«Друсс по-прежнему с нами», – сказал он.

Глупый Карин! Добрый, любящий, заботливый, глупый Карин. Глупый мельник.

Она никогда не была по-настоящему счастлива с ним – но, быть может, никогда не поняла бы этого, если б не война. Ей жилось с ним совсем неплохо. Потом он вступил в гарнизон крепости и явился домой такой гордый в своем дурацком панцире и слишком большом шлеме.

Глупый Карин. Добрый Карин.

Дверь открылась, и вошла подруга Делис с покрытыми дорожной шалью светлыми волосами, в тяжелом плаще на плечах.

– Ну, идешь ты? – спросила она.

– Да.

– И Карин с тобой?

– Нет.

Мейри быстро собрала пожитки, затолкав их в выданный Карину полотняный мешок. Делис отнесла мешок в повозку, а Мейри взяла сына из колыбели и завернула еще в одно одеяльце. Потом открыла сундучок и нашла под бельем мешочек с серебром, который прятал там Карин.

Она не потрудилась закрыть дверь.

В замке Друсс костерил Река и клялся убить всякого дезертира, которого узнает в лицо.

– Опоздал ты с этим, – сказал Рек.

– Да будь ты проклят! У нас осталось меньше трех тысяч человек. Думаешь, мы долго протянем, если будем мириться с дезертирством?

– А долго ли мы протянем, если не будем с ним мириться? – огрызнулся Рек. – Так и так нам конец. Сербитар говорит, что Кания продержится два дня, Сумитос около трех, Валтери столько же, а Геддон и того меньше. Итого десять дней. Десять жалких дней! – Молодой князь, облокотившись на перила балкона над воротами, смотрел на ползущий к югу караван. – Погляди на них, Друсс! Крестьяне, пекари, купцы. Какое право мы имеем просить их умереть? Ну, падет крепость – им-то что? Не станут надиры убивать всех дренайских пекарей до единого – народ просто сменит хозяев, только и всего.

– Уж больно легко ты сдаешься, – прорычал Друсс.

– Я человек здравомыслящий. И не талдычь мне больше про свой Скельнский перевал. Я-то никуда не собираюсь.

– С тем же успехом можешь и собраться. – Друсс тяжело опустился на обитый кожей стул. – Ты уже потерял надежду.

Рек отвернулся от окна, глаза его горели.

– Ну что вы за народ такой, воины? Добро бы вы еще изъяснялись избитыми фразами – хуже, что вы ими и думаете. Потерял надежду, скажите на милость! Было бы что терять. Эта затея была безнадежна с самого начала – однако мы делаем то, что можем, и то, что должны. Ну, собрался молодой крестьянин домой к жене и детям. Пусть идет! Он всего-навсего проявляет здравый смысл, чего таким, как мы с тобой, не понять. О нас споют песни, а он позаботится о том, чтобы было кому их петь. Он растит – мы разрушаем. В конце концов, он хорошо исполнил свою роль – он дрался как мужчина. И это позор, что ему приходится бежать отсюда тайком.

– Так почему бы нам всех не распустить по домам? Станем с тобой рядышком на стене и попросим надиров подходить поочередно, на рыцарский манер.

Рек внезапно улыбнулся без тени раздражения и гнева.

– Я не стану с тобой спорить, Друсс. Я восхищаюсь тобой больше всех на свете – но думаю, что тут ты не прав. Налей себе вина – я сейчас вернусь.

Менее чем через час во всех частях был зачитан указ князя.

Бреган сообщил эту новость Джиладу, закусывавшему в тени госпиталя под западным утесом, в который упиралась Кания.

– Мы можем идти домой, – крикнул раскрасневшийся Бреган. – Мы будем там к празднику урожая!

– Не понимаю. Мы что – сдаемся?

– Нет. Князь сказал, что если кто хочет уйти, то может это сделать хоть сейчас. Сказал, что мы можем уйти с гордостью, потому что сражались как мужчины – и как мужчины получаем право разойтись.

– Но крепость он не сдает?

– Нет, не думаю.

– Тогда я остаюсь.

– Но князь нас отпускает!

– А мне это ни к чему.

– Не понимаю я тебя, Джил. Все, кого ни спроси, уходят. И это ведь верно, что мы свою роль сыграли. Разве нет? Мы сделали, что могли.

– Наверное. – Джилад потер усталые глаза, глядя на дымок, лениво поднимающийся к небу из огненной канавы. – Они тоже сделали все, что могли, – прошептал он.

– Кто?

– Мертвые. И те, кому еще предстоит умереть.

– Но князь говорит, что это ничего. Говорит, мы можем уйти с высоко поднятой головой – с гордостью.

– Так прямо и говорит?

– Да.