Array rakugan - Коридор

— Ох, это же совсем не интересно…

Он сложил руки на животе и опять наклонил голову набок. Мне показалось, что он сейчас вскочит на подлокотник кресла, как на жердочку.

— Добыть философский камень нелегко. Многолетние усилия, бессонные ночи, адский труд — а потом одна крохотная ошибка, и изволь начинать все сначала. Порой целой жизни не хватит… Оттого-то это почти никому не удается.

— Почти никому? — спросил Гарри. — Я думал, только вы…

— Нет, нет, были и другие. Но я один остался, так уж вышло.

— Но ведь камень дает бессмертие, разве нет? А все остальные…

Фламель опять засмеялся и поерзал в кресле, придвигаясь ближе к огню.

Полено в камине треснуло и рассыпалось ворохом искр. Бросив туда мимолетный взгляд, я заметил в пламени саламандру — она сидела неподвижно, рассматривая нас агатово-черными глазками. По алой тонкой кожице то там, то сям расползались уродливые выцветшие пятна, будто лишаи. Видно, она тоже была очень старая, как и все в этом доме.

— Бессмертие, — Фламель укутался поплотнее в мантию, — это еще один обман… Эликсира жизни, который получается с помощью камня, никогда не бывает достаточно. Это все равно что слизывать росу с листьев или жевать вишневую смолу — ты жевал когда-нибудь вишневую смолу, мальчик?

— Да, — ответил Гарри, когда я перевел ему вопрос.

— Ну, вот… Ее никогда не бывает много, правда? Тут, там, капельки, подтеки, чуть-чуть. Или взять калачики. Знаешь, такие семена травы, они вкусные, сладкие, дети их любят… Но их тоже мало, совсем мало, ими не наешься.

Фламель умолк, глядя в огонь. Я подумал, что пора вежливо прощаться и уходить — он явно выжил из ума. Немудрено, в таком-то возрасте… Смотреть на это было грустно, и каждая лишняя минута усиливала неловкость.

Гарри мелкими глотками пил шоколад и неотрывно смотрел на Фламеля.

— А, так вот, — сказал тот наконец. — Даже если тебе удастся после долгих усилий получить камень, то эликсира все равно не будет много. Его хватит, чтобы дать бессмертие тебе, ну и еще одному-двум людям. Конечно, двое бессмертных — это уже… уже… Ты как думаешь?

— А нельзя раздать хоть по капельке, но всем? — спросил Гарри.

Я перевел вопрос Фламелю.

— Можно, да только проку? Одна капелька может всего лишь исцелить. Эликсир затягивает все раны, лечит все болезни: и чуму, и холеру, и безумие, и паралич… Но чтобы спастись от смерти, нужно принимать его постоянно. Ты будешь жить сто, двести, триста лет — а твои друзья и родные сойдут в могилу. Хотел бы ты такого бессмертия?

— Нет, — немедленно ответил Гарри. — Зачем оно тогда нужно?

— Ну вот, ну вот, — Фламель опять не то засмеялся, не то закашлялся. — И они, те другие, тоже так решили. Ты все понимаешь правильно, мальчик, ты молодец. Не иди в алхимики, оно того не стоит. Например, Роже, — он любовно погладил узловатыми пальцами переплет книги Бэкона, — добился, чтобы в Огвартсе запретили преподавать алхимию. И был прав, ох, как прав…

— А можно посмотреть на камень?

Я украдкой погрозил Гарри пальцем, чтоб не наглел. Но Фламель лишь ласково улыбнулся.

— Камень не здесь, мальчик, он далеко. Хотя, может быть, ближе, чем ты думаешь. Или чем я думаю… Но пока увидеть его нельзя. Зато я тебе покажу кое-что другое. Атанор покажу, вот что, настоящую алхимическую печь.

По темным узким коридорам, рискуя то и дело споткнуться о невидимый порожек или ухнуть вниз со ступенек, мы перешли в другую часть дома. Лаборатория, куда нас привел Фламель, была, в отличие от остальных комнат, хорошо освещена — рассеянный зимний свет падал через высокие окна. Атанор, сложенный из розоватой глины, сиял изнутри тепло и ласково, как живот беременной женщины. Его крутые бока украшали рельефы. Пока Гарри заглядывал внутрь через окошко, я от нечего делать рассматривал одно из изображений: Солнце, Луну и соединявшие их кольца змеи. Над светилами змея сплеталась со львом, а еще выше распростирал крылья феникс.

— А вот еще интересное, — прошамкал Фламель. — Иди сюда, мальчик, как тебя звать, я опять забыл… Том, Арри… Смотри.

В углу лаборатории у стола с инструментами стояли две чугунных жаровни. В одной горел самый обычный огонь, с тихим треском и шорохом облизывая березовые поленца. Во второй, соседней, тоже металось и дрожало пламя — но оно было темное, почти черное, и горело беззвучно, и воздух над ним пах озоном и снегом.

— Только руки не подноси к этому огню, ни в коем случае, — предупредил Фламель. — Он не горячий, заметь. И чаша холодная, видишь?