Дэвид Геммел - Белый Волк

— Эй, ребята, открывайте! — крикнул Друсс. Оказавшись в Посольском квартале, он хлопнул Скилганнона по плечу:

— Хвалю, паренек. Мы заработали бы пару хороших синяков, если б пришлось прорываться с боем.

— Пару-другую, — согласился Скилганнон.

В тот же день Диагорас сводил Друсса к Баджину, слуге Орасиса, но им мало что удалось узнать. Добряк Баджин служил Орасису чуть ли не полжизни. Пребывание в тюрьме Рикар едва не стоило ему рассудка. Даже под действием успокоительных средств он дрожал и плакал, когда Друсс пытался его расспросить. Выяснилась, однако, одна вещь: Орасис действительно искал помощи у Старухи.

После этого Диагорас отвел Друсса в посольский сад. — Больше я с тобой пить не сяду, — заявил молодой воин, мучимый головной болью, и плюхнулся на скамейку. — Во рту такая сушь, точно я целую пустыню слопал.

— Да, вид у тебя неважный, — рассеянно подтвердил Друсс.

— Я сожалею, дружище. Орасис заслуживал лучшей участи.

— Это верно, но за свою долгую жизнь я усвоил одно: человек редко получает то, чего заслуживает. Путешествуя по этой земле, я видел сожженные дома и тела убитых. Никто из них этого не заслуживал. Но пока такие, как Железная Маска, стоят у власти, этому не будет конца.

— Ты все-таки намерен отправиться вслед за ним?

— Да, а что?

Диагорас набрал воды из колодца у садовой стены, жадно напился и плеснул из ковша на лицо.

«А что? У Железной Маски больше семидесяти человек, притом они направляются в дружественную им крепость, где полно надирских воинов. Нет бойцов страшнее надиров. Жизнь в степи стоит дешево, и мужчин там с детства приучают сражаться и умирать без колебаний. Пленных они почти не берут, а если уж берут, то подвергают таким пыткам, что язык не повернется рассказывать».

Пока Диагорас мысленно произносил все это, Друсс принялся обрывать с куста отцветшие красные розы.

— Что ты делаешь? — удивился Диагорас.

— Обираю увядшие цветы. Если дать им уйти в семена, куст перестанет цвести. — Друсс, отступив на шаг, придирчиво оглядел куст. — И подстричь бы его не мешало. Неважный у вас садовник.

— Какой у тебя, собственно, план, старый конь? Друсс перешел к желтому кусту и продолжил свою работу.

— План-то? Найти Железную Маску и убить.

— Это не план, просто намерение.

— Планы не по моей части, — пожал плечами Друсс.

— Тогда я уж лучше поеду с тобой. Я мастак составлять планы. Еще в школе этим славился.

— Ты не обязан это делать, паренек. Мы больше не ищем Орасиса.

— Остается его дочь, Эланин. Ее нужно отвезти назад, в Пурдол.

Друсс потеребил свою черную с серебром бороду.

— Это верно, но только дурак взялся бы за такое дело по собственной воле.

— Ну, умом я никогда не славился — потому меня, наверное, и не произвели в генералы. А зря. Я был бы просто загляденье в рельефном панцире и белом плаще гана. Проклятый тоже едет с нами?

— Не до конца. У него с Железной Маской никаких счетов нет.

— Мне как-то не по себе в его обществе.

— Понятно почему, — улыбнулся Друсс. — Вы оба воины, и тебя невольно тянет помериться с ним силами.

— Да, пожалуй. Он, по-твоему, испытывает то же самое?

— Нет, паренек. Ему больше ничего не надо себе доказывать. Он и так знает, на что способен. Ты отличный боец, Диагорас, но Скилганнон — это смерть.

Диагорас подавил вспыхнувшую в нем искру раздражения. Друсс всегда говорит то, что думает, невзирая на последствия. Молодой дренай усмехнулся, и обычное хорошее настроение вернулось к нему.

— Ты никогда не подслащиваешь лекарство, а, Друсс?

— Нет.

— А как насчет простительной лжи?

— Я не знаю, что это такое.

— Ну, скажем, женщина спрашивает тебя, какого ты мнения о ее новом платье. Твое мнение состоит в том, что платье делает ее толстой коровой. Скажешь ты ей это вслух или придумаешь что-то вроде «вам очень к лицу этот цвет»?

— Врать я не стану. Скажу, что платье мне не нравится, и все тут. Хотя ни одна женщина сроду не спрашивала меня, как она выглядит.

— Да что ты? Теперь понятно, почему тебя не прозвали Друссом-Сердцеедом. Ладно, поставим вопрос по-другому. Ты ведь согласен, что на войне врага приходится обманывать? Например, делать вид, что ты слабее, чем есть, чтобы он ринулся в атаку, не задумываясь?

— Разумеется.

— Значит, лгать врагу допустимо?

— Ох, паренек, ты вылитый Зибен. Он тоже любил поспорить и так все поворачивал, что все, во что я верю, начинало казаться полной чепухой. Ему бы политиком быть. Я, бывало, скажу, что со злом надо бороться всегда и везде, а он мне: «То, что для одного зло, для другого добро». Присутствовали мы как-то при казни одного убийцы, и Зибен твердил, что мы, убивая этого человека, совершаем не меньшее зло, чем совершил он. Убийца, мол, мог бы стать отцом ребенка, который стал бы великим человеком и изменил мир к лучшему. А мы, отнимая у него жизнь, тем самым лишаем мир спасителя.