Роберт Уилсон - Мистериум

Он поставил палатку на каменистой земле и успел накрыть её нейлоновым тентом, когда свет вечерней зари померк. Наконец, он развернул внутри палатки спальный мешок и залез в него.

Сегодня ночью будет холодно. Возможно, даже выпадет снег, если набегут облака. Снег в октябре, подумал он. Он вспомнил ранние снегопады в Нью-Йорке: ломкие, крошечные снежинки. Лужи подёрнуты корочкой льда, опавшие листья хрупкие, как высохшая бумага.

Он выбрал спальный мешок наугад, но ему попался хороший, зимний. Внутри было тепло. Он прошёл сегодня долгий путь, так что заснул ещё до того, как на небе угас последний отсвет заката.

Сновидение пришло так же, как приходило каждую ночь в течение последних недель, не сновидение даже, а набор повторяющихся образов, хитростью проникших в его сон.

Образ его дяди, Алана Стерна, но не такого, каким Говард его помнил: этот Алан Стерн был истощён и прозрачен, и гол, он был повёрнут к Говарду спиной, на которой позвонки грубо выпирали из-под тонкой, туго натянутой плоти.

Во сне он знал, что его дядя соединён или связан с неким яйцом света бо́льшим, чем он сам. Говарду казалось, что оно выглядит как фотография ядерного взрыва в момент, когда начинает распространяться ударная волна, остановленное мгновение между наносекундами уничтожения; и Стерн то ли сдерживает его, то ли оно его сдерживает — а может быть каким-то образом и то, и другое.

Стерн повернул голову, чтобы посмотреть на Говарда. Его худое лицо под раввинской бородой казалось неописуемо древним, высохшим. В его гримасе отражалась мучительная боль пополам с яростной сосредоточенностью.

Стерн, попытался сказать Говард, я здесь.

Но он не издал ни звука, и ничего не изменилось на искажённом му́кой лице дяди.

Майя, любил говорить ему Стерн. Индуистский термин, обозначающий мир иллюзий, реальность как завесу обмана.

— Ты должен смотреть за майю. Это твоя обязанность как учёного.

У Стерна это получалось естественно. Говарду было гораздо труднее.

Как-то летом на пляже в Атлантик-Сити, где они отдыхали всей семьёй, Стерн подобрал камень, дал его Говарду и сказал:

— Посмотри на него.

Это был древний, отполированный волнами камень. Гладкий, как стекло, зелёный, как тени на воде, пронизанный ржаво-красными жилками. Камешек был тёплым там, где на него светило солнце. С другой стороны он холодил руку.

— Он красивый, — сказал Говард; идиотское замечание.

Стерн покачал головой.

— Забудь про красоту. Красив этот камень. Ты должен абстрагироваться. Научись ненавидеть конкретное, Говард. Полюби общее. Не говори «красивый». Вглядись внимательней. Гипс, кальцит, кварц? Вот какие вопросы ты должен задавать. «Красивый» — это майя . «Красивый» скажет только глупец.

Да. У него не было бритвенной остроты интеллекта, как у Стерна. Он положил камешек в карман. Он ему нравился. Нравился цвет этого конкретного камня. Его прохлада, его тепло.

Говард проснулся глубокой ночью.

Он сразу понял, что уже очень поздно — далеко за полночь, но до утра ещё тоже далеко. Он чувствовал себя задыхающимся и ослабленным в объятиях спального мешка. Он спал, подвернув левую руку под себя, и теперь она онемела, превратившись в бесполезный кусок мышечных тканей. Однако он даже не пошевелился.

Что-то его разбудило.

Говард раньше уже ходил в поход — в недельное путешествие с родителями по Дымным горам. Он знал о звуках леса и о том, что они могут разбудить спящего среди ночи. Он говорил себе, что бояться нечего: единственная реальная опасность исходит от солдат, а они вряд ли окажутся в лесу в такой час.

И всё же он боялся того, что мог услышать или почувствовать; этот страх был словно дверь, открывшаяся в какие-то глубинные области его тела. Он пялился в темноту палатки. Ничего не было видно. И ничего не слышно, кроме шума ветра в деревьях. Ветви стонали от холода. Снаружи холодно. Его ноздри ощущали, как холоден воздух, которым он дышит.

Там ничего нет, убеждал себя Говард, кроме, может быть, енота или скунса, пробирающегося через кустарник.

Он перевернулся на спину и открыл крови путь к онемевшей руке. Боль, по крайней мере, отвлекла его. Он закрыл глаза, открыл их, снова закрыл. Сон внезапно оказался ближе, чем он считал возможным, взрезая его тревогу, словно наркотик. Он сделал глубокий судорожный вдох, очень похожий на зевание.

Потом он снова открыл глаза, чтобы в последний раз удостовериться, что всё в порядке, и увидел свет.