Извините, мужики! — крикнул он оживившимся от такого определения белогвардейцам. — И твой осуждающий взгляд на них, Юрий Алексеич, не по адресу, понимаешь? Кетский-вот враг! Классовый враг, враг матерый и беспощадный! Вот почему именно на него, на него одного смотрит Николай, и последние мгновения жизни тратит именно на него, бросает в лицо врагу свой яростный монолог: «Что, ваше благородие… это… вошь золотопогонная… э… думаешь, страшно нам умирать?..» Ну и так далее. Или вот это: «…еще погуляют красные клинки по вашим головам!» Ну, убойный;хе монолог!(Режиссер, как водится, был одновременно и соавтором сценария, чего, кстати сказать, никогда не подчеркивал и не выпячивал). — Тут, брат, думано было! Тут душа вложена. Тут ни убавить, ни прибавить, поверь. Вот это и надо сыграть. Понял, родной?
— Ясно, — кивнул Юрий Проталин, — я сыграю это. Смогу.
Арнольд Кучуев вскочил на ноги, хлестко ударил кулаком в ладонь:
— Приготовиться к третьему дублю!
Гримерша несколькими быстрыми и точными движениями поправила тона на лицах Проталина и Лидочки.
— Стефаныч! — крикнул Арнольд оператору. — Готов? Сейчас мы сделаем вещь!
— Че-е-пуха все это, — проговорил кто-то за спиной режиссера.
— Что? — Арнольд стремительно, как собака, неожиданно дернутая за хвост, обернулся. — Кто?!
Невесть откуда взявшийся, невесть как затесавшийся в толпу киношников, в трех шагах от Арнольда стоял посторонний мужчина, вернее, мужик в рубахе и портах, босой, расхристанный, всклокоченный, пего-рыжий, бородатый, с медным крестом на голой груди.
— Че-е-пуха это, говорю. По-о-мирать-не в помирушки играть. Не-е станет нормальный человек за-а минуту до смерти т-т-такие глупости говорить, — сильно заикаясь, но не спеша и, по-видимому, ничуть не смущаясь, проговорил мужик. — Н-нонсенс! Он д-д-ругим будет занят. Да, — убежденно повторил мужик — он будет занят другим.
— Да кто это, спрашиваю? — орал Арнольд. — Чего ему надо? Вам чего, а? — свирепо выпятил он на мужика челюсть, уставился исподлобья.
— Массовка это, Арнольд Всеволодович! — испуганным стоном отозвался помреж Рубис. — Восстание крестьян в Чухалевке. — Он рукой махнул в ту сторону, где горбатилась серыми домами облюбованная для съемок деревня Кузино.
— Т-точно, — подтвердил расхристанный. Мужик-поселянин из вашего лихого в-вестерна.
— Турист это с реки, — объяснял Рубис. — То ли обокрали его, то ли сам пропился вчистую. Сам же в массовку и напросился, склочник! Опять встреваете? — напустился он на мужика.
— Чего ж вы, папаша, полезли в этот вестерн, как вы изволили выразиться? — весело спросил мужика оператор, подмигнув насупившемуся Кучуеву. Оператор так до сих пор и не слез со стрелы.
— Д-деньги нужны, — последовал обезоруживающий ответ.
Киношники загоготали. (Потом многие недоумевали, почему с самого начала, с самых первых наглых слов, с ходу не прогнали в три шеи этого горе-оратора, почему слушали?)
— Нужны, — переждав смех, подтвердил мужик. — Да и вообще — случай для меня удобный, массовка ваша, — добавил он непонятно.
— Двурушник вы, папочка, — развязно похлопал мужика по плечу Ося-звуковик, в то же время искательно взглядывая на грозного шефа, — а критика в устах двурушника…
— От меня в толпе только вилы видны, — неторопливым заиканием перебил Осю нахал, — и вопим мы свою чушь неразборчиво. А П-проталин будет во весь экран и во весь голос. Хороший же артист, думающий, — говорил он, сочувственно глядя на одного Юрия Проталина. — На святую тему да таких глупостей нa-а-валяли, а его повторять заставляют. Смертный миг, последняя ярость… Такие сцены левой н-н-ногой пишутся! Не верьте вы им, Проталин. Впрочем, вы и сами убедитесь, надеюсь.
Лидочка Беженцева вдруг вздохнула и, вскинув голову, стала смотреть в небо. Красавец Проталин хмуро тронул кровавую повязку на лбу. Белогвардейцы Льва Ландовского, радуясь развлечению, развязно улыбались и перемигивались. Коллектив озадаченно затих.
— Да что он тут плетет! — опомнился наконец режиссер. — Сейчас он ребятам весь настрой собьет, всю сцену, что слепили, Демосфен этот посконный! Все! Конец перекура! Посторонних-долой! Долой! — Он опять треснул кулаком в ладонь.
— Я не-е Демосфен, — неторопливым растягом отпарировал мужик. Настолько же не Демосфен, насколько вы не Достоевский и не Фе-е-ллини.
— Вон его! Федя! Григорий! — заорал Арнольд и затопал, побагровев. Гоните его! Из массовки-вон! За-а-ика! К-к-ретин! — орал он, мотая щеками, то ли дразнясь, то ли натурально заикаясь от ярости. — И реквизит с него! И портки с него! Голого его с площадки! Я-Арнольд Кучуев! Каждый олух мне будет Феллини под нос совать!
Читать дальше