Андрей Валентинов - Лейхтвейс

Туман стал гуще, тяжелее, обступил со всех сторон, аккуратно беря под локти. Туману очень интересно, что знает он, Николай Таубе, про весь этот поднебесный расклад. «Если нет, мы найдем, чем ответить. Мое руководство уже предупреждало Геринга, он нас не послушал…»

– Поньимаешь, поньимаешь! Тебья потому и проверьяли, что ты Volksdeutsche, эмигрант. Такого льегче соблазнить. А тебье самому – со-блаз-ни-ться.

Он едва сдержал улыбку. Любимая ученица Карла Ивановича! Проверяли его не только на измену. На реакцию тоже, иной, фокус раскусив, потребовал бы начальство вызвать, а не черепа принялся бы крушить. Интересно, для командования это в плюс или в минус?

– Мо-сква! Ста-лин! Предлёжат – согласишься. Всьё равно, кто. Французы, англьичане, марсиане. Согласьишься. Нет? Ты никого не прьедашь, Лейхтвейс, твоя родьина – только небо.

Туман смотрел в глаза, трезво и очень внимательно. Лучше не отвечать, сделав вид, будто ничего не понял. Или свалиться со стула, или, ломая сценарий, облобызать партнера и запеть про «шумьел комыш».

Он уже знал – не поверят. Партнер – не Рената и не Альберт-тугодум.

– Французам и англичанам Сталин нужен, против нас, против Рейха. Обманут! А те, что на Клеменции… Их я не знаю и не верю, больно уж они себе на уме. К тому же… У меня с ними счеты, Неле. Личные!

Туман молчал. Думал. Наконец, послышалось негромкое:

– Личные… Кажется, я переступила какую-то границу, Лейхтвейс. Извини, не хотела.

По-немецки, четко и трезво. Не хотела, но пришлось. Работа такая. Почти контрольный в голову.

– Я так и сказала господину майору. Ты им не друг, пока остается… личное.

Бутылка вновь воспарила над рюмками. Вот и шнапсу конец.

– Меня тоже проверяли, но я сразу начала стрелять. Прозит!..

Последняя пошла вода водой. Туман сгинул без следа, партнер остался – и оборотился Цаплей. Самой обычной, только очень пьяной.

…Кажется, проверку выдержали все. Лейхтвейс откинулся на спинку стула и облегченно выдохнул.

– И молодец! Да, прежде, чем отрубимся… Слушаешь? Вот и хорошо… Знаешь, Неле, как я их срисовал? Сомнения сразу появились: форма странная, держатся как-то… несерьезно. Но все понял, когда консервы увидел. Дата выпуска и срок годности – точно как на тех, что мы сухим пайком получаем. С одного склада.

– Это ничего, – задумчиво ответствовала Цапля. – Главное, Москву не проехать.

Подумала немного и рассудила.

– Не проедем.

Серая кладбищенская стена с открытыми настежь железными воротами была уже совсем рядом, только перейти дорогу, когда князь заупрямился.

– Пожалуй, дальше не надо. Чего-то нет настроения.

Америго Канди, интерно, три года, согласился неожиданно легко.

– Пожалуй. Сегодня там и без нас аншлаг. Видите, ворота? Чья-то очередь пришла.

– Подселяют, – не подумав, констатировал Дикобраз, и, почувствовав себя виноватым, перекрестился на шпиль старой часовни.

Прогуливаться в этих местах можно вверх, в сторону города, и обратно, до кладбищенских ворот. На горку уже сходили, добравшись к самым руинам у подъема на Кавеозо, теперь побывали и здесь.

Тесен мир Матеры!

– Там, за воротами – тесная компания, – задумчиво молвил интерно. – Главное, не дать им понять, что ты их видишь. Нет, под землю не уволокут, но вопросами замучают. И жаловаться станут…

– А что у стариканов не так? – искренне удивился князь.

Синьор Канди пожаловал в гости после полудня. Все тот же: соломенная шляпа, деревянные башмаки на босу ногу, улыбка на ярких губах. Однако совершенно трезвый – и даже, к разочарованию хозяина гостиницы, не возжелавший альянико греко.

– Все как у нас, живых, синьор Руффо. Тесно, скучно, соседи плохие, выселяют не в срок… Вам, кажется, смешно?

Дикобраз, повернувшись к погосту спиной, кивнул в сторону гостинцы.

– Пойдемте обратно. Здесь мы уже ничем не поможем… Не смешно, скорее, грустно. Если вас послушать, нигде и никому нет покоя.

– А чему удивляетесь? Матере почти три тысячи лет, мертвых здесь куда больше, чем живых. Даже такой материалист, как вы, синьор Руффо, должен признать, что количество рано или поздно переходит в новое качество. Или для вас человек – лишь грешная плоть? Десятки поколений остались здесь, в земле и камне, и я не слишком удивляюсь, что могу их видеть. Скорее поражаюсь вашей слепоте – и вашему неверию.

В этот день узкая пыльная улица была совершенно пуста. Ослы, и те не возжелали дополнить скучный пейзаж. Каменные заборы, окна за деревянными ставнями, зеленые кроны на террасе возле обрыва. И кладбище за спиной.