Андрей Валентинов - Лейхтвейс

– Господин майор! Мне… Мне следовало немедленно сообщить вам, очень подробно, во всех деталях. И без вашего разрешения ничего не предпринимать.

– Во-о-от! – начальственный палец наставительно взмыл вверх. – Именно что в деталях. А вы, Таубе, проявили гнилую инициативу, если пользоваться формулировками наших русских коллег. Гнилую!.. В результате вам никто не мог помочь, хотя вы не герой одиночка, а сотрудник Абвера. А если бы это была не проверка? Если бы вас проверяли не наши, из центрального аппарата, а люди Гиммлера? Оценили перспективу?

Лейхтвейс хотел сказать, что парней из СС он раскусил бы еще быстрее – грубо работают, ни малейшей фантазии. Однако вовремя прикусил язык. Куратор прав, эти бы с ним не церемонились.

– Ладно, Таубе, все мы ошибаемся… Садитесь!

Он упал на стул и резко выдохнул. Кажется, пронесло…

– Не радуйтесь раньше времени, – понял его Карл Иванович. – Дел вы наворотили изрядно. Придется долго объясняться с Берлином. Наш комендант шуток не понимает, если десант, значит дежурной роте «тревога». Мы, конечно, скажем, что это – запланированные учения, но думаю, соседей теперь придется передислоцировать. Они тоже виноваты, на их месте я бы нам намекнул, по-соседски. Мне, кстати, возня возле бункера сразу не понравилась. Это резервный командный пункт, законсервирован еще с прошлой войны…

Лейхтвейс невольно улыбнулся. Сам не видел, но рассказать уже успели. Соседнюю часть атаковали строго по уставу, сняв караулы и разоружив всех, кто попался. К счастью, обошлось без стрельбы, но пленным изрядно намяли бока. Командира, правда, вязать не стали – заперли в кабинете и оборвали телефонный шнур.

Счет оставался прежний – минус три: конвойный в его камере с проломленным черепом и еще двое с пулевыми ранениями. Альберт, как ему сообщили, оказался обер-лейтенантом, сотрудником управления Абвер-2.

Сами напросились, коллеги! На войне, как на войне. Карл Иванович, гумилевский герой, тоже не стал бы миндальничать.

«Завтра мы встретимся и узнаем, кому быть властителем этих мест…»

– А теперь, Таубе, прежде чем мы поговорим о более приятных вещах, последний вопрос. Итак, это была проверка. Но что именно начальство хотело оценить? Вашу сообразительность – или нечто другое? Не спешите, подумайте сперва.

Все, как прежде, все как положено. Черный ранец за плечами, на голове шлем, на лбу – «стрекозьи очи». Курсант Лейхтвейс к полету готов! Вот только небо сегодня отчего-то не манит.

– Что-то не есть так, командир?

Цапля тоже готова, даже перешла на русский. «Психологическая терка… Притирка». Уже в очках, поэтому разговаривать легче. Наглой костлявой девицы нет, есть просто напарник, будущий ведомый.

– Все так. Полетное задание повтори. По-немецки, чтобы без вариантов.

Можно не слушать, напарник тарабанит как по писаному, без выражения, зато слово в слово. Наверняка из школьных отличников.

Зубрилка!

Он понимал, что злится не на Цаплю, даже не на себя самого, а непонятно на что. То ли на неведомое берлинское начальство, то ли на саму Судьбу. Только что рассказали: не минус три – считай, минус четыре. Ренату после «интенсивного» допроса отправили прямиком в Бухенвальд с короткой пересадкой в трибунале. Уцелела – значит, крайняя. Кому-то надо ответить за трупы.

И ничего не изменишь. Даже если бы благородный разбойник Лейхтвейс отпустил раскосую, уйти бы ей не дали. И если бы не доложил о «десанте», это сделали бы за него другие. Та же Цапля, к примеру…

Оттарабанила?

– Молодец! А теперь слушай, чему станем учиться на самом деле. Летать в паре, бок о бок, ты пока не сможешь, пойдешь справа и сзади, в десяти метрах. Будешь повторять все мои движения. Работаем только на штатной высоте, снижаться без моей команды запрещаю. У земли малейшая ошибка – смерть.

…И на Земле – тоже.

– Потом – бой, на этот раз поддаваться не стану. Если убью больше трех раз, считай, зачет не сдала. Вопросы?

– Предложение.

Цапля снимает очки, смотрит без улыбки.

– Когда вернемся, я снова стану командиром, так? И на правах командира я разрешу тебе выпить. Немного. Ch’jut’, ch’jut’… Русской водки у меня нет, есть две бутылки яблочного шнапса. Ты будешь пить и ругаться, а я молчать и поддакивать. Horosho posid’im. А поскольку у меня полный допуск, никаких тайн ты не разгласишь. Согласен?

– Н-не знаю. Нет. Потом…

Ответил, не думая, а потом понял – не откажется. Поглядел в бездонную равнодушную синеву.