В Бирюк - Венец [СИ]

— Да как-то… как на улице.

— А ты думал. Построено… для Великого Князя. Чтоб во всяк миг у прислуги на глазах.

Несколько злорадная усмешка Боголюбского, выглядела, однако, довольно вымучено. Насмехаться надо мной далее он не стал, а просто рявкнул в пространство:

— Асадук!

И… ничего не произошло. Пауза затянулась, Андрей начал наливаться кровью. Я покрутил головой по коридору в обе стороны.

— Дяка! К государю! Бегом!

Замеченный мною в дальнем конце анфилады знакомый десятник, тяжко вздохнул, но, подхватив меч на бедре, целеустремлённо потопал на зов.

— Эта вот… Дяка… чего звал-то? Эта… Государь.

Запыхавшийся от пробежки, с красными от недосыпа глазами, Дяка разглядывал сидевшего в полутьме помещения, спиной к частично заткнутому тряпьём оконцу, Боголюбского. А тот продолжал наливаться бордовым. Нехорошо: князь рявкнет не подумавши — Дяке голову отрубят.

Темп, который я задавал, когда одна ночь — штурм, другая — венчание, подступающая третья — собор архиерейский, был тяжек не только для главных персонажей, но и для множества нормальных людей, вынужденных, по долгу службы, главных сопровождать, охранять и обеспечивать. Люди устали, раздражаются и ошибаются. Так во всех отрядах. Но Ванька-лысый, «мышь белая, генномодифицированная», не даёт роздыху. А Андрей, который хоть и в возрасте, но сам спит мало, живёт сходно — такое поддерживает.

Как бы не пережать. Выдохнутся люди — начнутся провалы. Но и тормозить нельзя: вероятные противники наступают на пятки.

— Дяка, по паре гридней. В проход, через две комнаты. Со щитами и в шлемах. Смотреть наружу. Никого не пускать. Ежели на то воля государева.

Последнее — для пиетета.

Боголюбский шипанул:

— Пшёл…

Дяка рявкнул куда-то по анфиладе. Из соседних комнат высунулось несколько нечёсанных голов. Разного состояния нечёсанности и непроспатости. Через пяток минут мы обзавелись двумя парными постами.

В целом… бардак. Что несколько успокаивает: в других отрядах, наверное, так же. Однако, бардак в части безопасности надо прекращать. Киевляне-то, поди, уже выспались — могут и прирезать нашего… будущего страстотерпца.

— Ну.

Кавалерист хренов. Привык с лошадьми разговаривать. Хорошо ещё «тпру» не командует.

— Пантелеймон! Ко мне.

Бросившийся, было, со всех ног на мой зов вестовой, приостановился, важно, уверенным шагом, как большой, прошёл мимо постовых и, по жесту моему, уселся на краешек левой лавки, рядом с архиереями.

— Писарь нужен.

Боголюбский согласно мотнул головой на моё объяснение.

Ну, вроде, осталось только языком поработать. Хорошо бы — вкупе с головой.

«Он сказал — поехали, он взмахнул рукой.

Словно вдоль по Питерской, Питерской, пронёсся над Землёй».

Сейчас и я пронесусь. Над землёй. Как фанера над Парижем.

«Все, чего я хотел, — это согласия с моими желаниями после конструктивной дискуссии» — сэр Уинстон? Не зря вам нобелевку по литературе дали.

— Государь. Епископы русские. Позвольте поделиться суждениями об обустройстве церкви нашей. Древние говорили: о мёртвых или хорошо или ничего, кроме правды. Поэтому о почившем святителе Константине худого слова не скажу. Прими, Господи, душу истового служителя твоего и прости ему грехи, вольные и невольные.

Я широко перекрестился, все присутствующие последовали моему примеру.

— Почитая память новопреставившегося не могу, однако, не обратить внимание ваше на нынешние несчастия Святой Руси. Погоревший город, мать городов русских. Храмы святые, ограбляемые и оскверняемые. Побитые люди, христиане православные. Грустно мне. Горько. Немалая причина сему несчастию — «неправда митрополичья». И не то, чтобы митрополит неправ был, но слова, им произносимые — пастве невнятны, деяния совершаемые — обычаю нашему непривычные. Не то, что Бога неверно славил, а то, что указать понятно как правильно, не смог. Ибо слов и обычаев людей здешних не знает. Так даже и добрый кухарь из добрых припасов доброй трапезы не сготовит, коли не знает сколь соль тутошняя солона.

Я внимательно оглядывал семерых епископов. Разные люди. По возрасту, по опыту. По целям и границам допустимости. По отношению к покойному митрополиту, к «спору о посте», к Жиздору и нашей победе.

Антоний Черниговский отлежался после венчания, пришёл по призыву Боголюбского. Вчерашний наш разговор чуть отодвинулся в потоке новых ярких впечатлениями. Венчание Государя заставило первенствующего епископа напрягаться, нервничать, сочинять экспромты, «держать руку на пульсе» многочисленной, неоднородной и не очень-то дружелюбной толпы участников церемонии.