Андрей Дашков - Стервятник

Стервятник и лейтенант ордена сняли свои одежды, а также кольца и перстни, и остались нагими. Затем комнату заполнил багровый туман, в котором фигуры людей превратились в лиловые тени. В этом тумане к Люгеру подкрался альбинос и нарисовал острием серебряного жезла какие-то знаки на его теле. Слот ощутил судороги и слабые удары, словно комок ледяного студня болтался где-то внутри. Затем он с нарастающим ужасом увидел, что на его груди вздувается пузырь, наливающийся густо-малиновым цветом. Стервятник поднял руку, но пальцы беспрепятственно прошли сквозь пузырь и коснулись невидимого участка кожи. Это несколько успокоило Люгера, а потом пузырь лопнул и крылатая черная тень вырвалась из его развороченной груди, заметалась под огненным взглядом белого старца и исчезла в багровом тумане.

Тень была неразличима и стремительно передвигалась; Слоту даже показалось, что он услышал очень слабый, но страшный крик какого-то существа, может быть, птицы. В то же мгновение, впервые за много дней, он ощутил нечеловеческую легкость, словно избавился от тяжких земных забот. Все зло мира показалось ему не более, чем выдумкой слепцов, а гнетущее наследие Фруат-Гойма - действительно кошмарным сном.

Золотистое сияние исходило от фигуры альбиноса и Люгер увидел, что такое же сияние исходит от его собственной кожи. В этом сиянии преобразился даже облик Стервятника: исчезли тени в глубоких впадинах глазниц и зеленые глаза засверкали чистым незамутненным блеском; каждый пепельный волос на голове отделился от остальных и голубые огни вспыхнули внутри этого вспененного облака... Люгер ясно видел, как рассасываются старые шрамы на теле; его наполнила пьянящая и, в то же время, невероятно спокойная сила, равнодушная к любым влияниям извне. Время прекратило свой бег, пространство стало абсолютно прозрачным: в голубом бесконечном океане, которым была Вселенная, плыли призраки звезд...

Возвращение к реальности оказалось разочаровывающим и противоестественным, как обратное превращение чудесного цветка в сморщенное семя, тонущее в грязи. Багровый туман истек в отверстия, забранные бронзовыми решетками; в привычном, сжавшемся до размеров комнаты пространстве проступили из полумрака силуэты человеческих фигур. На телах людей стали заметны прежние изъяны, как и на теле самого Люгера.

Лейтенант ордена быстро оделся и приказал Стервятнику сделать то же самое. В его глазах не осталось и тени пережитого экстаза. Впрочем, Люгер и сам забыл о ритуале удивительно быстро, словно человеческая память не являлась достаточно подходящим вместилищем для подобных вещей.

Пока он одевался, старик-альбинос пристально смотрел на него. В его взгляде была странная смесь отвращения, пренебрежения и удивления, как будто Слот представлял собой нечто, совершенно неуместное здесь, и, в то же время, назойливое. Это было уже слишком. Маска всеведения всегда чрезвычайно раздражала Люгера. Он дерзко подмигнул старцу на прощание и покинул ритуальную комнату вслед за лейтенантом.

Тот провел его через множество помещений, пустых и заставленных роскошной мебелью, по лабиринту лестниц и переходов, сквозь темные комнаты, в которых тлел холодный белый огонь, и туннели из жидкого стекла. В конце концов, они оказались, насколько мог судить Люгер, в самой верхней части башни.

Огромный полутемный зал, ориентированный по четырем сторонам света, был их целью. На север, запад, юг и восток выходили арки из белого эворийского мрамора, а за ними обнаруживались коридоры со сводчатыми потолками. Коридоры заканчивались гигантскими зеркалами в два человеческих роста, в каждом из которых отражалось противоположное зеркало и, соответственно, бесконечная последовательность самоповторений. Таким образом, каждое зеркало уводило в иллюзорный туннель, продолжавшийся внутри непоколебимых стен башни.

Странность, присущая этим зеркалам, заинтересовала Люгера больше, чем какие-либо другие чудеса башни. Иногда зеркальные поверхности казались мутными или подернутыми рябью, словно обдуваемые ветром озера, иногда изображения в зеркалах вообще не соответствовали тому, что находилось перед ними, а порой они становились чистыми и прозрачными, как горный хрусталь, и тогда не отражали вообще ничего, кроме нежнейшей голубизны. Но большую часть времени они выглядели все же, как обыкновенные зеркала, и в каждом из них можно было видеть уходящую в бесконечность анфиладу полутемных залов.