Николай Эдельман - Когда рухнет плотина

- Я поражаюсь, как он его дотащил! - бросил Басилевич реплику в пространство.

- На спину падал, - шмыгнул Топорышкин. - Понимаешь, Виктор, я пел... Я был против нашего бардака, а мне подсунули ещё хуже... И песни... Как я их теперь буду петь? А жалко, - он сглотнул, и слово прозвучало словно бульканье. - Хорошие песни были.

Кто-то спускался нам навстречу. Когда шаги раздались на верхних ступеньках пролета, я поднял фонарик - и тут же был ослеплен гораздо более мощным лучом. Впрочем, его тут же отвели, осветив наши ноги.

- Вы из шестнадцатой квартиры? - спросил обладатель фонарика.

- Да, а вы...

- Я - Родион Куропаткин, - представился неизвестный, предвосхищая мой вопрос. - Председатель комитета самообороны. Мы выясняем, кто из жильцов дома. У вас что, гости?

- В сущности, это мое личное дело, - сказал я вызывающе, по своей неприязни к подобным самозванным вожакам.

- Вы вовсе неправы, - возразил Куропаткин поучающим тоном. - В осажденной крепости всегда нужно знать, сколько человек в наличии, кто они такие... Ведь не исключено, что придется обороняться... Кстати, я должен предупредить насчет оружия.

- Может, вы разрешите пройти?

Он вежливо посторонился, и только после этого я спросил:

- Что насчет оружия?

- Я должен официально предупредить вас о недопустимости его хранения. Если оно у вас есть, вы должны сдать его комитету.

- Это ещё зачем?

- В городе проходят репрессии. Были случаи, когда за найденное в квартире оружие расстреливали весь подъезд. Так у вас есть оружие?

- А как же вы прикажете обороняться - если, как сами говорите, придется? Вдруг мародеры явятся?

- Организуем дежурство.

- Извините, - язвительно сказал я, - а если явятся эти, которые репрессируют... Они сочтут ваш комитет владеющим оружием на законном основании?

- Я - член компартии с шестьдесят пятого года! У меня билет сохранился!

- Значит, то, что происходит в городе, вы считаете коммунистическим переворотом?

- Не переворотом, а возвращением законной власти... Так я сейчас приду с комитетом! - крикнул он мне вслед.

- Приходите, - согласился я, чтобы лишних скандалов не поднимать. Свой "макаров" отдавать я, естественно, не собирался.

Не успел я постучать, как Ирина распахнула дверь.

- Вы что так долго? - прошептала она.

- Погаси свечку, - сказал я нормальным голосом. - Это Гриша Топорышкин, - представил я ей музыканта. Ирина, судя по её выражению, начала припоминать, где она слышала это имя, а я подивился тому, как моя выдумка обернулась реальностью: Топорышкин явился в квартиру, действительно, самым свинским образом.

Увидев перед собой Ирину, он поднял голову, даже всхлипывать перестал, нетвердо переступил через порог, начал валиться в её сторону и, промахнувшись мимо её отдернувшейся руки, чмокнул воздух. Я ухватил его сзади за куртку, чтобы он не повалился на Ирку всем своим весом.

- Сударыня, - бормотал он мокрым от слез голосом, пытаясь ещё раз попасть губами в её руку, - перед вами музыкант, обманутый в своих лучших намерениях. Все мои идеалы... их растоптали... у меня на глазах... Найдется ли у вас капля душевного тепла, чтобы пожалеть... Сочус... сочувствие... Только женское сочувствие может меня утешить... нет, спасти... Как ваше имя, сударыня?

Ирка пребывала в растерянности. Между тем мне удалось содрать с Топорышкина куртку, и он, ничем не сдерживаемый, рванулся вперед и обхватил Ирину обеими руками, упав головой ей на плечо. У неё одна рука была занята подсвечником, и она никак не могла справиться с разошедшимся музыкантом.

- Витя, я как бы все понимаю, это твой друг, но утихомирь его в самом деле! - возопила Ирина.

Я оторвал Топорышкина от жены и сказал, одновременно решив проблему, как бы поненавязчивее представить её ему:

- Григорий, оставь Ирину в покое, это моя жена!

- Дайте я все-таки пройду, - сказал, кашлянув, Басилевич. Я подвинулся, пропуская его с тяжелой ношей в узенький коридорчик прихожей, попутно заметив экзотичность содержимого пакета: сверху лежала изящная бутылка "либфраумильха", а рядом - зеленая граната портвейна "анапа".

Дальше мое внимание начало разрываться в две стороны: из комнаты на шум вышла Луиза, и одновременно в незакрытую входную дверь вслед за Басилевичем вступил Куропаткин со своим комитетом. Топорышкин сразу же ринулся к новой особе женского пола, и я, чтобы поумерить его порывы, веско заявил:

- А это - моя дочь.

Даже в слабом свете фонариков было заметно, как люсино лицо и шею заливает краска.