Сергей Волков - Объект «Зеро»

– Так чего ж вы молчите все? – взорвался я. – Мы ж в тупике! Кругом враги, перспективы тухлые…

– Тщ-щ-щ! – Гришка прижал к губам палец. – Не ори. А то знаешь, были уже тут у нас крикуны, даже митинги собирали… Ну, им и приписали попытку разложения и подрывной деятельности. Даже повесить хотели, но в итоге просто выдворили из колонии.

– И что? Поднять лапки кверху и покориться этому… этим борчикам?

Панкратов в ответ загадочно улыбнулся.

– Мы с мужиками тут прикинули хвост к носу… В общем, подождать надо немного. Вот как до активных боевых действий дело дойдет – тут мы и…

– Заговорщики… – разочарованно протянул я, – переворот… Ну, тогда наши дела совсем швах.

– Ты не понял, Клим! – Гришка опасливо оглянулся и заговорил вполголоса: – Есть у нас подозрение, что подрывной деятельностью занимается как раз верхушка нынешнего Сокола. И делает это не бескорыстно, понимаешь? Но на всех ключевых должностях среднего уровня, на войсковых, технических, везде наши люди. А за Борчиком кто? Безопасники. Сейчас они в силе, слов нет, а вот когда до боев дойдет и безопасники эти в наши траншеи пойдут… Ну, сообразил? Так что никакого заговора, все прозрачно и всем понятно.

Мы еще какое-то время провели на смотровой площадке, потом я отправился на четвертый ярус – распределять моих людей согласно боевому распорядку. Спускаясь по бесконечным лестницам, я все думал над Гришкиными словами, и всяко выходило, что вступать в бой с таким вот настроением и такими мыслями – это заведомо его проиграть.

Вечером собрался к Медее, но едва я успел спуститься на первый ярус башни, как зазвенели колокола боевой тревоги. Началась страшная неразбериха, беготня и грохот. С тяжелым рокотом наверх поплыли вагонетки с дровами и горючим сланцем, и вскоре на выносных боевых площадках запыхтели паровые машины.

Я поднялся на свой четвертый ярус, высунулся из бойницы. Внизу, в траншеях, суетились бойцы Прохора Лапина. Редуты расцвели дымами – там тоже нагревали топки, а обслуга паровых орудий загружала в жерла пушек цилиндрические снаряды.

На озаренной закатной Эос равнине гарцевали всадники. Я впервые видел оседланных прыгунов, бегающих на двух лапах. Они напоминали исполинских кенгуру-иноходцев, на горбатинах которых сидели люди. Свободники приблизились почти вплотную, от передовых редутов их отделяло не больше двух километров. Кавалерия, на глазок тысяч пять-семь, свободно перемещалась вдоль фронта, а за ними темнела пешая масса, и там шло спешное сооружение каких-то решетчатых конструкций.

«Вылазку! Срочно надо вылазку!» – С этой мыслью я помчался к Панкратову. Гришка встретил меня руганью.

– Ты что, самый умный? Такого приказа никто не отдаст, а если Прохор или мы полезем сами, объявят предателями. Да и по совести, поздно уже. Слишком их много. Сейчас станки ракетные поставят и начнут пулять – только держись. Иди к своим, Клим. И не высовывайтесь там. Наша работа начнется, когда они на приступ пойдут…

Он так и сказал – работа. Наверное, правильно сказал, но то, что через несколько часов, а может, даже минут одни люди будут убивать других людей, повергло меня в состояние глухой злобной тоски. Пожалуй, похожее состояние у меня было лишь много лет назад, когда я узнал, что все, стерилен, и детей у меня никогда не будет.

На том участке четвертого яруса, что занимал мой взвод, имелся приличный запас камней, дротиков, стояло три котла с водой, под которыми мои бойцы под чутким руководством Цендоржа, не расстающегося со своей палкой, уже развели костры.

Кроме этого, у каждой второй бойницы стояли укрепленные на треногах станковые арбалеты, а в большом ящике, расположенном отдельно, за специальной защитной стенкой, хранился запас ручных гранат – рубчатых медных шаров, из которых торчали трубки запалов.

Весь этот смертоносный арсенал мы должны будем пустить в ход, когда враг пройдет минное поле, захватит редуты, прорвется через траншеи, уничтожит бронепоезд и вплотную подойдет к воротам, которые – я знал – сейчас спешно закладываются медными блоками, скрученными друг с другом толстенными болтами.

Новоиспеченные солдаты, накануне получившие доспехи и оружие, встретили меня испуганными взглядами. Война – это всегда страшно, но самый поганый, самый обессиливающий и мерзкий страх бывает перед первым боем. Потом к страху привыкаешь, перестаешь его замечать, свыкаешься и сживаешься с ним, но никто и никогда не забудет, каково это – впервые увидеть людей, которые пришли тебя убить, и, сжимая оружие, думать: «Только бы сразу. Только бы не мучиться».