Роберт Уилсон - «Если», 2000 № 03

Впоследствии, когда мы близко сошлись с Настей, она иногда высказывалась весьма странно.

— Твердили, что двадцать первый век будет замечательным, героическим и все такое… — говорила она как бы не мне, а так, вообще. — Полная чепуха! Тягучие годы, один хуже другого. Вот двадцатый был и вправду героическим. Сколько мужской доблести! Уже как-то забыли, что в начале века Пири достиг Северного полюса, а Амундсен — Южного. Хиллари первым взобрался на Эверест. А первый космический полет Гагарина! А первые шаги Армстронга по Луне!

— Добавь, — говорю, — гигантское кровопускание. Две мировые войны, гражданская, сталинские репрессии.

— Да, мы, конечно, в школе проходили это по истории. Но что поделаешь, вся история человечества кровава. Начиная с Каина. Я говорю, Димочка, что нынешнее время — тоскливо и бездарно. Расслабляющий комфорт жизни на Западе. Тебе по электронной заявке доставят на дом все, что угодно, вплоть до живого кенгуру. Почему нет? А у нас, как всегда, муторно, масло и сахар по талонам, гнусное политиканство в центре, вечное копание в огородах в провинции.

— А что тебе, собственно, нужно?

— Мне хотелось бы, — сказала Настя, дымя сигаретой, — чтобы мужчины вспомнили, что они мужчины, а не сгусток протоплазмы в галстуке.

— Ну, я-то не ношу галстуки, — пробормотал я, не найдя достойного ответа на Настину филиппику.

Итак, в гостиную вошла, прикрывая зевок ладонью, Настя.

— Ну что, выспалась? — спросил Сундушников, показав в улыбке розовые десны. — Познакомься с корреспондентом «Большой газеты».

— А то мы незнакомы. — Настя милостиво мне кивнула: — Привет, Дима.

— Привет, — ответил я сдавленным голосом. — Как ты здесь очутилась?

— Так же, как и ты. — Она села за стол и приняла от Сундушникова рюмку коньяку. — Прилетела следующим рейсом, если тебе это важно.

— А зачем?

— Советую, Дима: задавай поменьше вопросов.

Выпив коньяк, она закурила и, отвернувшись от меня, тихо о чем-то заговорила с Сундушниковым.

— Молодой человек, — раздался тонкий голос Анциферова. — Вы передали факс в газету? Ну, спасибо. Вы свободны.

— Ступай, корреспондент, в свой номер, — добавил Недбайлов. — И не выходи до утра. Утром мы с тобой свяжемся, шиш.

Это тебе — шиш, подумал я. Вы меня выставляете, а я не уйду. То есть уйду недалеко.

Я спустился в холл, там была стойка небольшого бара, я заказал длинногривому бармену двести коньяку, бутерброды и кофе. Буду тут сидеть, пока не приедет Валя Сорочкин. Впрочем, омоновцы могут задержать его у дверей. Я медленно пил, ел и соображал, как поступить, если Сорочкина не пустят. За стойкой бара сидели двое парней — один был заросший, нестриженный, наверное, от рождения, второй — горбоносый, с мокрыми губами. Они пили, курили, на меня даже и не взглянули. Ну и черт с ними!

С площади донеслось тревожное завывание сирены скорой помощи. На втором этаже вдруг возник громкий спор — слов было не разобрать, голоса сердито гудели, упало и разбилось что-то стеклянное. Затем все стихло.

Прошло минут двадцать. Раздались шаги — кто-то быстро спускался по лестнице. Я поднял голову и увидел Настю. Отчетливо и как-то вызывающе стучали ее каблуки по ступенькам. Нестриженый и горбоносый соскочили с табуретов. Я тоже встал и шагнул к Насте, но те двое мигом возникли между нами.

— Мотай отсюда, кореш, — посоветовал горбоносый, приоткрывая пиджак, чтобы я мог разглядеть рукоятку пистолета, засунутого за ремень.

Настя молча шла к выходу. Я рванулся было за ней, но те двое ловко и крепко схватили меня под руки.

— Я же сказал, не лезь, козел, — повысил голос горбоносый.

— Настя! — позвал я.

Она обернулась, секунды три смотрела, как я пытался вырваться, а потом сказала:

— Отпустите его. — И когда я к ней подошел, подняла на меня свои серые сердитые глаза. — Что тебе нужно?

Тут на меня нашло. Я поклонился ей и сказал:

— Позвольте предложить, красавица, вам руку, вас провожать всегда, вам рыцарем служить.

Я полагал, она оценит ироническую интонацию, с которой я произнес фразу из оперы «Фауст». Она не приняла иронии, но взгляд ее смягчился. Черт возьми, разве мы не были любовниками?

— Хорошо, — сказала Настя. — Ты можешь меня проводить, рыцарь.

Вчетвером мы прошли сквозь цепкие взгляды омоновцев. На площади было ветрено и зябко. Темные, с закрытыми ставнями, киоски казались сторожевыми башнями. Порывы ветра швыряли в них обрывки газет, обертки и прочий мусор, перекатывали по площади пивные банки.