— Получается, никто, — подумав, ответил я. — Beдь тот, кому он навредил, уже не в состоянии.
Пашка замолчал надолго — центов на пять, даже с учетом льготного воскресного тарифа. Потом спросил:
— А если бы это я кого-нибудь… по долгу службы? Мне что, до самой смерти не отмыться? А что будет с боевыми частями? С армией? Снова красной станет, как в восемнадцатом году?
Я вспомнил отрывок из речи самаритянина — один из немногих, засевших в памяти, — что-то про солдатика, которого лучше простить, чем самому оказаться на его месте, и попытался успокоить Пашку:
— Наверное, нет. Они же не нарушают законов, это их работа.
— А кто определяет законы? Конституция? Кодекс? Господь Бог?
— Да не знаю я, не знаю, не знаю… — раздраженно повторял я, неосознанно подражая Воннегуту.
— Ладно. — Пашка громко вздохнул в трубке. — Попробуем спросить у того, кто знает. Ты, кстати, на проповедь собираешься?
— Если бы не твой звонок, — едко ответил я, — был бы уже на полпути.
— Я тоже подъеду, — решил Пашка. — Раз уж я теперь носитель неизвестной инфекции, надо бы поближе познакомиться с первоисточником. Так что встретимся на Парке в центре зала. Я там буду где-нибудь без пятнадцати.
— Почему в центре? — удивился я, хотя следовало бы удивиться: почему на Парке? — Ты разве не на колесах?
— Он еще спрашивает! — фыркнул Пашка. — Ворона ты дебелая!
— Что?
— Не надо было каркать про трансмиссию!
Застегиваться я закончил уже в лифте. Там же меня посетила мысль: ну вот, все вольные и невольные участники событий собираются в одном месте. Не хватает только звонка от распространителя календариков-закладок и его запинающегося голоса:
— Мы встретиться будем? Где везде? Нэээ… Всегда? Не забывайтесь про билеты. Приглашающие.
— Сам договорился, сам и встречайся, — ворчит Маришка.
Она ворчит уже целый час, не переставая. С тех пор, как мы вышли из дома, я не дождался от нее ни одного ласкового слова.
Нет, вру, одного дождался.
«Миленький, — сказала она, когда мы шли от конечной автобуса к метро. И когда я обернулся к ней, кивнула на жуткого вида облезлого пса, растянувшегося поперек газона, и повторила: — Правда же, он миленький? Ну… по сравнению с некоторыми».
А я автоматически подумал: «Бедный песик!»— и пожалел, что, уходя, не положил в карман пару сосисок. Ну или хотя бы полторы.
— А ты? — спрашиваю.
— А я пока по улице прогуляюсь, в парке на скамейке посижу. Погода позволяет.
В этом она права. Первый апрельский денек и впрямь радовал подмороженные за пять зимних месяцев сердца москвичей. Солнце разогнало тучи, вскипели термометры за окнами, подсохли тротуары. Высыпали на проспекты улыбчивые мамаши с колясками, вернулись из эмиграции раскаявшиеся ласточки, чтобы бодро чирать крыльями по глади Москва-реку, выглядывая снулую медленно отходящую от зимней спячки рыбу.
Первый день настоящей весны. Красный день календаря.
— Уходим по одному, — конспиративным шепотом командует Маришка и устремляется наверх, к теплу и свету.
А я спускаюсь вниз и отматываю по кольцу одну остановку, чтобы на «Парке Науки» встретиться с Пашкой.
Всю дорогу в вагоне на меня не моргая смотрит стоящая у противоположной стены незнакомая девушка. Симпатичная… Может, не на меня, может, просто в точку на стене, которую я от нее загородил, но все равно мне становится неловко и хочется отвернуться, спрятаться куда-нибудь от слишком пристального взгляда ее чересчур зеленых глаз. Так что объявление диктора об остановке я воспринимаю с благодарностью и из вагона выскальзываю тенью.
Пашка встречает меня, как обещал, в самом центре зала, похожий на разделительный буек, обтекаемый с двух сторон разнонаправленными волнами спешащих пассажиров. В обычном своем штатском костюмчике, сером, с намеком на голубизну, — и ничего поверх, только коричневая визитка зажата в клешнях, как будто он только что покинул уютный салон «БМВ» и на минутку спустился в метро в поисках экзотических ощущений. А вид счастливый, словно человек первый раз за неделю нормально выспался.
Правда, по мере моего приближения улыбка постепенно меркнет, кроличьи глаза сужаются,"и вот уже озабоченный чем-то Пашка встречает меня вопросом:
— Что у тебя с лицом?
— А что? — Мгновенно напрягаюсь и трогаю щеку ладонью. На ощупь — ничего особенного, только едва ощутимый шрамик напоминает о неудачном утреннем бритье.
— Да оно же у тебя зеленое! — восклицает Пашка. В первый момент я испытываю паническое желание втянуть руки в рукава куртки, а лыжную вязаную шапочку размотать до подбородка. Во второй — бросаю взгляд на верный индикатор — собственную ладонь. В третий — вспоминаю наконец, какой сегодня день.
Читать дальше
Конец ознакомительного отрывка
Купить книгу