Дэвид Вебер - Война Хонор

– Мне кажется, Деннис, что Арнольд прав, – сказала Причарт.

Ле Пик посмотрел на неё и пожал плечами.

– Может быть, – сказал генеральный прокурор. – Возможно, сказывается мой многолетний опыт сражений с кодексами законов и слушаний дел в суде. Там нельзя допускать риск возможной двусмысленности, так что все растолковывается по два-три раза.

– Значит, решили, – сказала Причарт. – Давайте посмотрим, насколько кратко и точно – и при этом, разумеется, вежливо – мы умеем выражать свои мысли.

Откинувшись в удобном кресле, Арнольд Джанкола смотрел на дисплей, на «кратко и точно» выраженные в тексте послания мысли и ощущал непривычный холодок, чересчур похожий на страх.

Он внес в документ лишь одно-единственное изменение – вычеркнул слово из двух букв, – но в первый раз почувствовал неуверенность в себе. С того самого момента, как он начал готовить крах внешней политики Причарт, он знал, что такой момент непременно наступит, ибо он играет с огнем. И вот решающий миг настал: передав этот текст Гросклоду, он скомпрометирует себя окончательно и бесповоротно. Изъяв из текста всего одно слово, он исказил его смысл до такой степени, что отговориться стремлением что-то уточнить или подчеркнуть будет уже невозможно. Если факт намеренного изменения текста президентского послания когда-нибудь всплывет, его политическая карьера закончится навсегда.

«Странно, – подумал Арнольд, – а ведь даже приблизившись вплотную к этой грани, я, по существу, не нарушил никаких законов». Наверное, должен был существовать особый закон, запрещающий государственному секретарю вносить поправки в уже согласованный текст дипломатической переписки. Но его не было. Джанкола тайно, но тщательно ознакомился с юридической стороной проблемы. Его действия нарушали добрый десяток инструкций и правил ведения дипломатической документации, но любой толковый адвокат возразит, что это лишь инструкции, что они не прошли утверждения Конгрессом и что государственный секретарь вправе изменять инструкции своего собственного департамента. Конечно, в суде такая трактовка могла пройти лишь при особо снисходительном судье, но Арнольд как раз знал, где такого найти.

Другое дело, что формальности не будут иметь никакого существенного значения для его будущей судьбы, если маневр закончится поражением. Ярость Причарт перехлестнет любые границы, а его предательство – наедине с собой Джанкола признавал, что совершает именно предательство, – поднимет в Конгрессе волну поддержки, и президент беспрепятственно отправит его в отставку. Даже бывшие единомышленники набросятся на него, как голодные волки.

Однако Арнольд знал, что никакие сомнения, никакие опасения не заставят его отступить от задуманного. Поздно. Он зашел слишком далеко, слишком много поставил на карту. Кроме того, что бы там ни думала Причарт, правительство Высокого Хребта никогда не согласится на переговоры с позиции доброй воли. Он сделал все, что мог, убеждая в этом кабинет, а главное – тут Арнольд мрачно усмехнулся – стараясь убедить в этом Причарт. Но в полной мере эту истину они не усвоили.

Нет. Нужен еще один урок. Еще одна мантикорская провокация. Анрио, Ле Пик, Грегори и Тейсман все еще верили, что каким-либо образом можно достигнуть соглашения, что Республике надо только хорошенько подумать, подождать ещё, набраться терпения. Остальные члены кабинета уже приняли точку зрения Джанколы… да и сама Причарт, насколько он может судить, склоняется к этому. Другое дело, что её нынешнее раздражение не заменит силы воли, требующейся, чтобы с вызовом посмотреть в глаза Мантикоре, со всем её Королевским Флотом, да так, чтобы Высокий Хребет содрогнулся. Элоиза в любой момент может отступить, дать слабину, начать искать не столь радикальное решение. И вот для того, чтобы обнаружить перед всеми её беспомощность и добиться сплочения кабинета вокруг своей позиции, ему нужен еще один толчок. Тогда возникнет ощущение настоящего, глубокого кризиса.

Ещё раз взглянув на текст ноты, Джанкола глубоко вздохнул и нажатием клавиши отправил документ послу Гросклоду.

– Прошу прощения, сэр.

Сэр Эдвард Яначек поднял глаза с видом крайнего раздражения. В дверном проеме обнаружился его личный секретарь. Лицо Первого Лорда Адмиралтейства приобрело выражение, близкое к грозовому. Этот человек служил у него достаточно долго, чтобы знать: входить в служебный кабинет без разрешения нельзя. Особенно когда хозяин кабинета разбирается с документом вроде последнего донесения этой психопатки Харрингтон.