Дэвид Герролд - Сезон бойни

Опыты с живыми земными организмами показали необычайное увеличение их чувствительности. Особи с самым толстым слоем меха демонстрировали повышенную чувствительность к свету, цветам, вкусовым оттенкам, запахам и звукам.

В Сан-Францисском стаде, как и в других человеческих стадах, зараженных нервными симбионтами, мы наблюдали значительный сдвиг в поведении индивидуумов: повышенную сексуальность у женщин, повышенную раздражительность и агрессивность у мужчин и повышенную чувствительность к малейшим изменениям в окружающей среде.

Инфицированные индивидуумы также демонстрировали способность обмениваться информацией на значительно большем расстоянии и при помощи намного меньшего количества вербальных и физических сигналов.

«Красная книга» (Выпуск 22. 19А)

Расписание Лиз было заполнено брифингами, планированием и всевозможными процедурными делами.

Большую часть дня я провел припаркованным у компьютерного терминала, лазая по закоулкам баз данных в поисках прецедентов, наблюдавшихся в природе, просматривая отчеты – и в сыром, и в уже отредактированном виде, разыскивая гипотезы, играя с моделями, занимаясь мозговыми штурмами вместе с сетью Чарли и, наконец, просто возясь с главной идеей, лежащей в сердцевине вопроса. Я не мог забыть вчерашние догадки. Все сводилось к песням червей.

Новый допуск дяди Аиры открыл мне доступ к более высокому уровню информации, но при этом я испытал странную неудовлетворенность. Здесь было очень мало того, чего бы я уже не знал о червях. Честно говоря, большую часть материалов собрал я сам в течение последних шести лет. Новой оказалась информация о политической ситуации в мире. Но больше всего меня поразили все новые и новые свидетельства развивающегося симбиоза людей и хторров в гнездах– мандалах. Откуда взялась такая информация? Все сильно смахивало на материалы Т– корпуса, но источник указан не был. Интересно, проникла ли группа дяди Аиры в Т– корпус или существует какой-то окольный путь? Лиз как-то доверительно упомянула о весьма напряженных отношениях между двумя ведомствами.

Возвращаясь к своему вопросу, я вдруг обнаружил, как удручающе мало внимания уделялось песням гнезд.

О, мы записывали песни. Мы трудились над этим до смерти. В буквальном смысле. У нас имелись тысячи часов записей. Мы преобразовывали ее в цифровой код и прокручивали то так, то эдак, пока хватало мощности приборов. Составляли графики и диаграммы, сравнивали и анализировали звуки до тех пор, пока не научились безупречно их синтезировать. Но никто никогда не задался тремя вопросами. Что это? Зачем оно? И почему гнезда-мандалы производят эти звуки?

Песнь гнезда.

Гм. Интересная фраза.

Хотел бы я знать…

Четырьмя часами позже косые солнечные лучи освещали уже всю комнату, а к боли в спине прибавилась боль в глазах, угрожая мне слепотой, если только раньше я не превращусь в идиота. В ушах ломило, а мозг отупел от прослушивания песен семи разных гнезд. Они отличались между собой, но я понятия не имел, что бы это могло значить, если вообще что-то значило.

Тем не менее… появилась идея эксперимента. Я не знал, сработает ли он и сможет ли что-то доказать, но такие веши надо просто делать и смотреть, что получится. И все-таки следовало посоветоваться с Лиз, получить ее разрешение. Я с трудом поднялся, потянулся, застонал, выслушал, как хрустит тело, словно ваза, полная сердитых рисовых чипсов, и отправился на поиски моего занятого генерала.

Как выяснилось, мой занятой генерал оказался еще более занятым, чем я думал. Она, разумеется, не дергала людей по мелочам, однако множество вопросов – из тех, что возникают в последнюю минуту, – требовали ее непосредственного участия. Она выделила мне строго пять минут, потом кивнула, что при желании можно было понять как знак согласия, рассеянно чмокнула меня и снова с головой ушла в решение остальных шести задач.

Ничего. Мы соединимся позже. Я задержался в ресторане воздушного корабля, только чтобы перехватить сандвич и кока-колу, и направился в носовой салон.

И оказался лицом к лицу с заражением.

Внезапно оно стало реальным.

Амазония умирала. Не надо быть ученым, чтобы понять это. Один только размах происходящего оглушал. Картина тянулась до самого горизонта, и конца-краю ей не было.

У окна группками стояли люди, замершие, словно свидетели авиакатастрофы – слишком напуганные, чтобы смотреть, и слишком напуганные, чтобы отвернуться. Все – техники, ассистенты, члены научных подразделений, руководители групп, аналитики – застыли в оцепенении.