Но это могло быть и банальное нападение на наш местный "Кемикал Банк" или разборы между рэкетирами. Правда, я никогда не слыхал, чтобы у рэкетиров из организации "Наше дело" были МИ-28, но исключить такого было нельзя. Ведь угнал же кто-то в Санкт-Петербурге крейсер "Аврора" и уплыл на нем в туманные дали. Так почему не вертолет? Вертолет все же легче свистнуть, чем крейсер, разве нет?
А, какая разница. Я сунул на голову наушники и врубил уокмен, чтобы послушать "Джули", песню группы "Джизес энд Мэри Чейн", с их нового компакта "Путешествуя", и дал громкость на всю катушку.
Джули, твоя улыбка так тепла,
Щеки так мягки,
Я краснею, думая о тебе.
Сегодня ты выглядишь так,
Что меня бросает в дрожь.
Джули, ты так чудесна,
Так чудесна...
Когда я проходил подворотню, то застал там соседа и дружка - Прусака; он держал за руку свою младшую сестренку Мышку. Я остановился и снял наушники.
- Хей, Прусак. Привет, Мышка.
- Блирррпп, - сказала Мышка и пустила слюнку, потому что у нее разошлась верхняя губа.
- Привет, Ярек, - сказал Прусак. - В шуле топаешь?
- Топаю. А ты нет?
- Да нет. Ты что, не слышишь? - Прусак махнул рукой в сторону Маневки и вообще на север. - Хрен его знает, что из этого получится. Война, братан, на всю катушку.
- Эт'точно, - согласился я. - И слышно, что ударом отвечают на удар. Ху'з файтинг хум?
- Кайне Анунг. Да и какая разница? Но я же не оставлю Мышку одну.
На втором этаже дома из-за открытых балконных дверей были слышны вопли, визги, звуки ударов и плач.
- Новаковский, - объяснил Прусак, проследив за моим взглядом. Пиздит жену, она записалась в свидетели Иеговы.
- Ясно. И не будешь иметь богов иных, кроме меня, - кивнул я.
- Чего?
- Урпппль, - произнесла Мышка, кривя мордашку и прищурив единственный глаз. Это означало у нее улыбку. Я погладил ее по реденьким светлым волосикам.
Со стороны Маневки раздались взрывы и бешеный лай автоматов.
- Ладно, я пошел, - сказал Прусак. - Мне еще надо окно на кухне скотчем заклеить, а то снова стекло вылетит. Бай, Ярек.
- Бай. Па, Мышка.
- Биирппп, - пискнула Мышка и прыснула слюной.
Мышка некрасивая. Но все ее любят. Я тоже. Ей шесть лет, но никогда не исполнится шестнадцать. Чернобыль, как вы и догадываетесь. Мать Прусака и Мышки как раз лежит в больнице. Нам всем очень интересно, что у нее родится.
- Ах ты сучара! - ревел сверху Новаковский. - Ах ты жидерва! Я эту погань из тебя-то повыбью, макака рыжая!
Я клацнул уокменом и побежал дальше.
Джули, Джули
Мне остается только любить тебя
Надеюсь, что эта любовь не из тех, что умирают
Мне нравится, какая ты сегодня
Джули
Ты так чудесна
Ты - все, что по-настоящему важно
На Новом Рынке людей почти не было. Хозяева магазинов запирали двери на засовы, опускали железные решетки и жалюзи. Работал один только "Макдональдс", потому что "Макдональдс" экстерриториален и неприкосновенен. Как обычно, там сидели и обжирались корреспонденты и тележурналисты со своими группами.
Еще была открыта книжная лавка "Афина", принадлежащая моему знакомому Томеку Ходорку. У Томека я бывал часто, покупал из-под прилавка всякую книжную контрабанду, самиздат и нелегальную литературу, запрещенную Курией. Помимо книгопродажи Томек Ходорек долбался с изданием весьма читабельного и популярного журнала "Ухажер", местной мутации "Плейбоя".
Томек как раз стоял перед лавкой и смывал растворителем с витрины надпись "МЫ ТЕБЯ ПОВЕСИМ, ЖИД".
- Сервус, Томек.
- Сальве, Ярек. Кам инсайд! Есть "Мастер и Маргарита" издательства "Север". Еще "Жестяной барабан" Грасса.
- У меня есть и то, и другое. Еще старые издания. Когда палили, так пахан спрятал. Вот Салман Рушди у тебя имеется?
- Через пару недель получу. Отложить?
- Спрашиваешь. Ну, пока. Бегу в школу.
- А не боишься сегодня? - Томек показал в сторону Маневки, откуда доносился все более громкий обмен залпами. - Плюнь на школу, возвращайся домой, санни бой. Inter arma silent musae.
- Audaces fortuna juvat, - отвечал я без особой уверенности.
- Ер бизнес. - Томек вынул из кармана чистую тряпку, сплюнул на нее и протер витрину до глянца. - Бай.
- Бай.
Перед зданием масонской ложи "Гладиус", рядом с памятником Марии Конопницкой, стоял полицейский броневик с установленным на башенке пулеметом М-60. На цоколе памятника красной краской кто-то намалевал: "УНЗЕРЕ КОБЫЛА", а чуть пониже - "НЕ ССЫ ПРОХОЖИЙ КОБЫЛА НАШ ПРОРОК". Неподалеку от памятника была установлена пропагандистская витрина, а на ней под стеклом - фотографии, изображающие осквернение могилы писательницы на Лычаковском кладбище.
Читать дальше