Антон Орлов - Чужое тело

Вдова протянула когтистую лапу в сторону господина Сепинала и сделала в воздухе движение, словно с силой вырвала нечто невидимое. Потом поднесла ко рту ладонь, как в пантомиме, которую Ивена видела однажды на празднике. Сверкнули клыки. Побледневший Сепинал судорожно схватился за грудь, покачнулся и осел на пол. По залу пронесся полустон-полувздох, вслед за этим наступила мертвая тишина.

— Меня не интересуют дети, — четко и зловеще произнесла в этой тишине Черная Вдова. — Мне нет до них никакого дела. Я специализируюсь на взрослых — они обязаны нести ответственность по тем правилам, которые сами же и устанавливают. Сепинал, создатель правил Дня ответственности, отправился к дьяволу, теперь разберемся с остальными… Заместитель генерального инспектора-попечителя Энджий Луренав. Твой отец Симий Луренав в возрасте одиннадцати лет кидался из окна булочками с изюмом в проезжающие автомобили, за что был наказан поркой. Ты до сих пор не понес никакой ответственности за его проступок. Логика страдает и взывает к справедливости! Поэтому я…

— Нет! — выставив перед грудью руки, словно это могло его спасти, перебил высокий администратор с сухощавым желтым лицом. — Это будет неправильно! День ответственности придумал не я, — он оглянулся на Сепинала, жутковато неподвижного, с запрокинутой головой, — правила установил не я… Получается нелогично!

— Сепинал умер. Нельзя остаться в живых, если твое сердце съедено. Теперь ты займешь его место — и будешь следовать тем же правилам? Тогда все логично!

— Нет! — опять возразил Луренав. — У меня другой подход… Другие правила…

— Какие?

— Другие! Они такого не предполагают!

— Ладно, Луренав… — Призрак хищно облизнулся. — Встретимся на следующем Дне ответственности. Остальные… — Горящие красные глаза оглядели зал. — Тоже отложим до следующего раза. День ответственности — это мой день! Любого из присутствующих есть на чем поймать, вы это замечательно придумали!

Все опять начало трястись — пол, стены, потолок, ряды пластиковых стульев. Черная Вдова направилась к выходу. Женщины шарахались в стороны, освобождая дорогу. Когда Вдова подошла к двери, Ивена увидела, что в юбке у нее прорезано отверстие и оттуда свисает жуткий хвост толщиной в палец, покрытый свалявшейся черной шерстью.

Дверные створки распахнулись перед призраком, пространство зала в последний раз содрогнулось. Вдова вышла в коридор, и створки с грохотом захлопнулись.

На возвышении продолжали корчиться четыре тела, пятое лежало неподвижно. Луренав присел около генерального инспектора-попечителя и пощупал пульс, потом выпрямился. Его, лицо с угловатыми скулами блестело, словно смазанное маслом. Через разбитые окна проникал сквозняк, залетали снежинки. Тишина сменилась многоголосым шепотом, потом тревожным гулом испуганного роя, но никто не решался выглянуть в коридор или хотя бы просто подойти к двери.

Холодно. Ивена обхватила руками плечики, привстала на цыпочки и начала озираться, высматривая в зале Полину. Рыжие волосы Поль заметны издалека, но пока ничего похожего не видно. Ивене не терпелось спросить, как Поль догадалась, что День ответственности будет сорван.

Теперь они находились в одинаковом положении. Если точнее — в одинаково паршивом.

Тина сидела, прислонившись к «бревну», покрытому кожистыми чешуйками, большими и маленькими, тусклыми и глянцево блестящими. Вся почва вокруг «бревна» усеяна высохшей сморщенной шелухой отвалившихся чешуек. Руки Тины по-прежнему были скованы за спиной; время от времени она машинально шевелила пальцами, чтобы восстановить кровообращение. Лиргисо лежал рядом. Запястья и щиколотки стянуты ремнями. Когда его связывали, он, не приходя в сознание, попытался что-то произнести на языке энбоно: Тина разобрала слово «Фласс», остальное прозвучало как сложно модулированный стон.

У тех, кто их захватил, не было эмблем на шлемах, как у людей рахад; на обыкновенных бандитов эти обитатели савайбианской глухомани тоже не очень-то походили. Крупный, с виду очень сильный мужчина средних лет, с небрежно подстриженной темной бородой и сверкающими глазами — словно через глаза выплескивалась наружу переполняющая его энергия. Его называли Фелад, он был главным. Парень лет двадцати-двадцати пяти, неуклюжий, но мускулистый, с россыпью болячек на скуластом лице. Ури. Третьего звали Стайсин. Пожилой, худой, молчаливый; его руки слегка тряслись, а бледность казалась нездоровой, в то время как Фелад и Ури выглядели просто незагорелыми. Одежда грязная и потертая, кожаные жилеты с несметным множеством карманов и карманчиков, объемистые рюкзаки.