Роберт Силверберг - Провидец

– Потому что вы никому не доверяли?

– Потому что этого не было в сценарии, – произнес он торжественно.

– Вы никогда не были женаты?

– Нет. Мне и не хотелось. Как я мог хотеть того, чего практически не хотел? Я никогда не ВИДЕЛ себя женатым.

– И поэтому, должно быть, никогда и не предполагалось, что у вас будет жена.

– Никогда не предполагалось? – Его глаза странно вспыхнули. – Мне не нравится это выражение, мистер Николс. Оно предполагает, что во вселенной существует какое-то разумное начало, автор великого сценария. Я не думаю, что он существует! Не нужно усложнять. Сценарий пишется сам собой, событие за событием. По сценарию я должен быть холост. Поэтому нельзя сказать, что предполагалось, что я буду холостым. Достаточно сказать, что я ВИДЕЛ себя холостым. Поэтому я и должен был быть холостым, поэтому я был и есть холост.

– В языке нет нужной временной категории для обозначения вашего случая, – сказал я.

– Вы понимаете, о чем я говорю?

– Думаю, что да. Правильно ли будет сказать, что «будущее» и «настоящее» – просто различные названия одних и тех же событий, рассматриваемых с разных точек?

– Неплохое допущение, – сказал Карваджал, – я предпочитаю думать, что все события одновременны, а в движении находится наше восприятие их, движется точка сознания, а не сами события.

– Иногда кому-то удается воспринимать события с различных точек, так, что ли?

– У меня много теорий, – сказал он рассеянно, – возможно, одна из них правильная. Важно само по себе видение, а не объяснения. А видение у меня есть.

– Вы могли вы использовать это, чтобы сколотить миллионы, – сказал я, обводя взглядом убогое жилище.

– Я и использовал.

– Нет, я имею в виду по-настоящему гигантское состояние. Рокфеллер плюс Гетти плюс Крез… невиданная дотоле финансовая империя. Власть.

Предельная роскошь. Наслаждение. Женщины. Контроль над целыми континентами.

– Этого не было в сценарии, – сказал Карваджал.

– И вы приняли сценарий.

– Сценарий нельзя не принимать. Я думал, вы поняли эту мысль.

– Итак, вы делали деньги, много денег, но ничего для себя, вам все было безразлично? Вы просто позволяли деньгам собираться в кучи вокруг вас, как осенние листья?

– Они мне были не нужны. Мои желания скромны, а вкусы просты. Я накапливал их, потому что я видел себя играющим на бирже и богатеющим. Я делал то, что видел.

– Следуя за сценарием. Не спрашивая, почему. Миллионы долларов. Что вы с ними делали?

– Я использовал их так, как видел. Часть я раздал на благотворительность, университетам, политикам.

– В соответствии с вашими предпочтениями, или по предопределению сценария, который вы видели?

– У меня нет предпочтений, – сказал он спокойно.

– А остальные деньги?

– Я хранил их. В банке. Что я должен был с ними делать? Они никогда не имели для меня никакого значения. Как вы сказали, безразличны. Миллион долларов, пять миллионов, десять миллионов – просто слова, – в его голос вкрались тоскливые нотки, – а что имеет значение? Что значит ЗНАЧЕНИЕ? Мы просто следуем сценарию, мистер Николс. Вам налить еще стакан воды?

– Пожалуйста, – сказал я и миллионер наполнил стакан.

Голова у меня кружилась. Я пришел за ответами и получил их, дюжины ответов, каждый из которых породил сотни новых вопросов. И он явно хотел на них отвечать, несмотря на то, что уже отвечал на них в своем видении этого дня. Разговаривая с Карваджалом, я чувствовал, что скольжу между прошлым и будущим, теряюсь в путанице грамматических времен и временных согласовании. А он был полностью спокоен, сидел почти неподвижно, его голос был ровен, иногда почти неслышим, кроме этого особого разрушенного взгляда. Разрушенный, да! Он, должно быть, был зомби, а может и робот.

Живя жестко предопределенной, полностью запрограммированной жизнью, никогда не задавая вопросов о мотивах своих действий. Кукла, висящая на нитях своего рокового будущего, двигающаяся детерминированной экзистенциальной пассивностью, которая была мне чужда и сбивала с толку.

На мгновение я почувствовал, что жалею его. Затем я подумал, уместна ли моя жалость. Я почувствовал соблазн этой экзистенциальной пассивности, и это было мощное притяжение. Как удобно должно быть жить, подумал я, в мире, свободном от всякой неопределенности.

Вдруг он сказал:

– Я думаю, что вам пора идти. Я не привык к долгим беседам и, кажется, наша утомила меня.

– Извините, я не собирался задерживаться так долго.